Что-то зашуршало внизу, прямо подо мной. Я опустил взгляд и увидел, как снежная лавина потоком обвивает дом. Каким-то подсознательным чувством я понял, что это вовсе не лавина, а живая змея изо льда, обвивавшаяся вокруг дома вновь и вновь и с каждым витком набиравшая все большую силу. Ее громадная голова, как лодка плавала на снежной поверхности, непроницаемые темные глаза горели.

Вдоль скал, как на поклонение Титанам Теней, собралось множество чародеев, стоявших в ожидании с факелами и лампами в руках.

Я протянул руку и дотронулся до двух граней камня в чернильнице.

— Когда ты по-настоящему научишься им пользоваться, — прозвучал голос отца в моем сознании, — тебе не нужно будет даже до него дотрагиваться. Достаточно будет просто подумать об этом.

Я это знал. Непонятно было лишь, почему он вздумал поучать меня в такой момент.

Убрав пальцы, я посмотрел на камень. Две грани горели так ярко, что мне пришлось отвести взгляд.

Вершина горы исчезла из вида. Израненный дом, полный застывшего огня, утыканный стрелами, отягощенный живущими в нем призраками, выполняя мою волю, поковылял сквозь пространство и время, скрипя, жалуясь и протестуя каждым бревном, каждой доской. Я слышал, как что-то с грохотом рушится, словно ломаются стены всех комнат. Возможно, так оно и было. Но прерваться, чтобы выяснить это, я не мог — я стоял, как капитан корабля на мостике, и смотрел в море тьмы, раздираемое вспышками северного сияния.

Когда пот высох у меня на боках, я задрожал еще сильнее, но холод заметно ослабел. Северное сияние наконец погасло, солнце медленно поднималось у меня над головой, вдоль горизонта, словно кто-то разлил бледно-голубую и оранжевую краску; и я вновь увидел Великую Реку из какого-то совершенно нового, места на ее извилистом берегу.

Воздух потеплел, и стало удивительно приятно. Перегнувшись через стол, я лег на подоконник, наслаждаясь утренним ветерком, обдувающим мне лицо.

Я знал, что задерживаться здесь нельзя. Но все же перед тем, как вновь коснуться камня, я спустил из окна на веревке ведро, чтобы зачерпнуть воды, и помылся, стоя голым на полу посредине комнаты. Наскоро вытеревшись смятым одеялом, я надел свободную тунику до коленей — единственное, что я мог носить, не страдая от боли. Плечи и руки, обгоревшие сильнее всего, уже начали облезать, каждое движение причиняло нестерпимые муки.

Я мог прерваться всего на несколько минут. Отец изнутри распекал меня на все лады за то, что я трачу время на подобные глупости. Не обращая на него внимания, я быстро подстриг волосы, чтобы они не падали на глаза, и обвязал свой воспаленный лоб полоской ткани.