— Но дарнигар велел... — растерялся наемник.

— Я тебе и дарнигар, и Хранитель, и папа с мамой! Погоди, вернемся в крепость, порадуешься ты у меня! В твоем договоре что сказано? Что тебя можно занимать на хозяйственных работах... по усмотрению десятника. Вот я тебя и займу! Будешь вместе с рабами свинарник чистить — день за днем, пока сам не захрюкаешь!

— Ну что ты расшумелась? — примирительно развел руками Айфер. — Как говорится, нам, наемникам, все одно: что наступать — бежать, что отступать — бежать... В Наррабан так в Наррабан!

47

47

Все-таки не стоило так углубляться в лес, надо было держаться дороги. Конечно, не хотелось попадаться на глаза путникам... но эти проклятые заросли крапивы! Этот зеленый огонь, охвативший тело злее погребального костра!..

Солдаты, сожри их Клыкастая Жаба, на прощание стянули у него с ног сапоги, содрали всю одежду, кроме набедренной повязки. «Ему уже ничего не понадобится! — весело объявил негодяй десятник. — Он же мертв!..»

Человек потряс головой и страшно оскалился.

Мертв? Он? Да он никогда не был таким живым, как сейчас!

Мертв он был раньше — когда безуспешно пытался спорить с пустотой, разрастающейся в душе. А сейчас пустоты нет! Душа до краев заполнена багровой лавой ненависти. Человек дышал ровно, размеренно, сдерживая себя, боясь, что часть этой драгоценной ненависти расплещется бранью и проклятиями, бесполезно растревожит вечерний лесной воздух и растворится в сумрачной синеве. Нет, ему нужна каждая капля! Теперь у него есть цель — грозная, мучительно зовущая к себе. Мщение! Расправа с проклятым самозванцем!

Странно, почему даже старая сволочь Даугур не вызывал в нем такой бешеной злобы? Конечно, неплохо бы убить и его тоже... как и зрителей на площади, всех, одного за другим, как и Соколов, отрекшихся от него на полночной церемонии...

Вспомнились заведенные назад руки, привязанные к столбу; кольцо костров во мраке; тени, одна за другой входящие в это кольцо; голоса, мужские и женские, поочередно произносящие одну и ту же фразу:

— Я не знаю этого человека...

— Я не знаю этого человека...

— Я не знаю этого человека...

Ни стыда, ни горя не испытывал сейчас безымянный отщепенец. Только ненависть. Самозванец не должен жить! Если чужое имя не задушило его, застряв в глотке... если чужая одежда не вспыхнула у него на плечах...

Человек вытянул перед собой руки, исцарапанные колючим шиповником и обожженные крапивой, и взглянул на них так, словно видел впервые. С уважением взглянул, с почтением. Ведь этим рукам суждено расправиться с самозванцем!..