— Матра… Матра Дольча… — вырвалось из груди вместе с остатками воздуха. Легкие работали. Но не наполнялись.

Сааведра пошатнулась. Хотела схватиться за стол, удалось — за скатерть. Икона сдвинулась, но не упала. Скатерть вырвалась из руки.

Сааведра запрокинула голову в безмолвном крике ужаса. И упала, одной рукой держась за живот, а другой сжимая дощечку, на которой знаменитый Артурро изобразил лики Матры эй Фильхо.

Рука прошла сквозь икону. Сквозь лак, краску, олифу, дерево. Падая, она даже не покачнула стол, не сдвинула скатерть.

Остро пахнуло маслом, воском, кровью, старой мочой. А еще — папоротником, фенхелем, цветами персика.

В тот же миг она ощутила тяжесть цепи на шее, прикосновение холодного металла к теплому, живому телу.

И тяжесть, и холод исчезли сразу. Исчезли и жизнь, и тепло. Остались только краски, смешанные на мраморной палитре и теперь засыхающие на деревянном щите.

Глава 32

Глава 32

Стоял летний зной. Алехандро трясся и выбивал зубами барабанную дробь.

— Ты… — Он осекся. Судорожно сглотнул. Перевел дух, собрался с силами и начал заново:

— Ты знаешь, о чем тут написано?

Грихальва кивнул.

— Она… Она… — Герцог снова умолк. Снова впился глазами в страницу, которую держал в дрожащей руке. И снова заговорил:

— ..Пишет, что желает моей жене.., моей настоящей жене иметь любящего, преданного ей супруга, а не калеку с разорванным надвое сердцем.

Грихальва кивнул.

— Ты знаешь об этом? Прочел? Грихальва промолчал.

— Но это не правда! Этого не может быть!

— Ваша светлость.

Он не возражал, не пытался утешить. Всего лишь вежливо поддерживал беседу.