Зигмунд Карлович, на спокойном месте сидючи, скоро раздобрел, заматерел. Хотел пан жену ему подыскать – а тот уперся, и ни в какую. Добро бы девок портил – а то нет. Не было за ним такого дела…

Деревенские его боялись. Народ у нас темный да дикий – услышат «немец», сразу давай креститься…

А когда из Лондона господа понаехали – тут, помню, много было охов да ахов. Зигмунд-то Карлович новый какой-то цветок вывел, «орхидею». Англичане все по клумбе ползали, листья измеряли, цветы в книжечки перерисовывали. А потом, помню, дядя гостей созвал со всей округи и поведал, что, мол, новый цветок в честь Анны Петровны назвали…

Бедняжка Анна Петровна, как вспомню, душа щемит. Увезли меня тогда в Киев, а потом и в Петербург, но матушка всякий раз, когда из имения письма получала, плакала и свечки ставила за спасение души рабы Божьей Анны…»

Владислав Викторович осторожно сложил листок бумаги. Пожелтевший, в завитушках сизых от времени чернил.

– Что это? – тихо спросила Ганна Петровна.

Владислав Викторович вздохнул.

– В библиотеке нашей, в запасниках… Пылищи! Уговорил Оксану Васильевну, пустила она меня к тем трем с половиной книгам, что от панской библиотеки остались…

Ганна Петровна подняла глаза:

– Что-то осталось все-таки…

– Да. – Владислав Викторович вздохнул снова. – И там между страниц… остатки семейного архива. Пара листочков, и надо же, как повезло, – о вашей орхидее…

– Повезло, – эхом откликнулась Ганна Петровна.

Владислав Викторович сложил листок в папку вместе с другими. Завязал белые тесемки – аккуратно, на «бантик».

– Ганна Петровна… Вы-то откуда знаете, что затворницу Анной звали?

6