Поэтому, когда я наконец решился и отозвал Лайма к реке и мы с ним беседовали, то я не настаивал на том, чтобы Лайм соглашался со мной. А когда он сказал, что желает повременить с ответом до утра, я даже, признаюсь, обрадовался.

Однако утром Лайм пришел ко мне и заявил, что если это будет надо, то он готов применить свое колдовство все без остатка. Я сдержанно поблагодарил его за это, а сам подумал, что, значит, таково его судьба – быть похороненным в моей земле. Хотя, скорей всего, тут же подумал я, моя судьба будет такой же – нас ведь убьют в один день в одной и той же битве. Потому что как мы только сойдемся с криворотыми, так отступать нам будет уже некуда. Ведь же не идти обратно в Уллин! Здесь же и стены дряхлые, прогнившие, и полуразрушенный вал, и ров, которого уже почти не видно. Да и останутся здесь только старики да женщины да дети. А все остальные уходили с нами. Так Владивлад велел! Я попытался отговаривать его от этого, я говорил, что смерд с копьем – это не ратник, а тот же смерд. И я еще напоминал ему, что, как нам рассказал гонец, под Глуром смерды сразу побежали, сломали строй – и Барраслав был вынужден сдать город. Но Владивлад меня не слушал, Владивлад говорил, что и у Кнаса тоже только одни смерды, то есть простой народ, а он уже скольких побил! Так что, сказал Владивлад, не заносись, брат Айгаслав, чти смердов. Я промолчал, не стал с ним спорить.

Зато когда пришла пора всходить на корабли и я узнал, что ратники еще не собрались и будут выступать только к полудню, я, правда, опять промолчал, но зато вздохнул с великим облегчением, ибо обузы не терплю, особенно в походе.

А Владивлад очень разгневался на ратников, рвал тысяцкому бороду, бил по щекам – и тысяцкий терпел. И в этом нет ничего удивительного, потому что уллинские очень боятся Владивлада и за глаза называют его колдуном. Да он и есть колдун, сын колдуна. А еще говорят…

Но я ведь не об этом вам рассказываю! Да я тогда и не думал о Владивладе. Мы тогда споро шли вверх по реке, а уже наступила настоящая весна, стало уже совсем тепло, трава по берегам росла высокая и сочная, Сьюгред в первый раз в жизни видела такое, у них же нет такой травы, нет такого желтого песка по берегам, и нет таких цветов. Поэтому когда мы вечером только пристали к берегу и стали разводить костры, Сьюгред сразу пошла и набрала целый букет, сплела себе венок. Ей было хорошо, она много смеялась.

А я был мрачен и молчал. Я вспоминал свои видения, и если закрывал глаза, то сразу видел ключницу. А ярлову не видел. Может, это оттого, что я ее совсем не помню. Все говорят, что ярлова была ко мне очень добра, а ярл на это гневался и говорил, что мальчик – это будущий мужчина, он должен расти в строгости, а ярлова на это возражала, что так будет тогда, когда мне исполнится семь лет и меня подстригут, как мужчину, и дадут в руки меч…