Страх мой полностью исчез. Я все-таки преодолел ту, вторую, реку!

Спал я долго и крепко, и разбудил меня солнечный свет. Мы с Меле расстелили на солнышке свои вещи и позавтракали мокрым, дурно пахнущим хлебом, сидя в той ложбинке среди прибрежных ив. Меле, похоже, ничуть не пострадала, но была какой-то молчаливой и настороженной. Наконец она не выдержала и спросила:

— Разве нам больше не нужно ни от кого убегать?

— Думаю, что нет, — сказал я. Еще до завтрака я спустился к воде и, прячась в зарослях, внимательно осмотрел реку и отмели. Разум твердил мне, что все же не стоит проявлять беспечность, что Хоуби вполне мог и выплыть, перебраться через реку и спрятаться где-то неподалеку; но неразумная моя душа радостно твердила: ты спасен, его больше нет, связь с прошлым порвана окончательно!

Меле посмотрела на меня; в ее глазах было написано полное доверие.

— Теперь мы в Урдайле, — сказал я ей. — Здесь нет никаких рабов и никаких охотников за рабами. И теперь мы… — Я умолк. Я не знал, видела ли она, как Хоуби преследовал нас, как его захлестывало течением. Я не знал, как мне рассказать ей об этом. — И теперь мы с тобой совершенно свободны, — все же договорил я начатую фразу.

Она немного подумала и спросила:

— А я могу снова называть тебя Гэв?

— Мое полное имя — Гэвир Айтана Сидой, — сказал я. — Но мне нравится прозвище Клюворыл.

— Ну да, мы с тобой Клюворыл и Пискля, — улыбнувшись, шепнула Меле и тут же смущенно потупилась. — А можно мне пока оставаться Мивом?

— Что ж, это неплохая идея. Если хочешь, оставайся Мивом.

— Значит, теперь мы пойдем искать в том большом городе твоего великого человека?

— Да, — сказал я.

И как только наша одежда немного подсохла, мы отправились в путь.

Наше путешествие в Месун было относительно легким; хотя если честно, то и весь наш путь оказался, в общем, не так уж труден. Но этот последний отрезок пути запомнился мне тем, что я полностью избавился от постоянного страха, столь сильно мучившего меня. Я понятия не имел, что буду делать, когда мы доберемся до Месуна, и на что мы будем жить, но задавать сейчас слишком много вопросов казалось мне проявлением неблагодарности и богу Удачи, и госпоже нашей Энну. Раз они до сих пор не покинули нас, так уж, наверное, и теперь не покинут, надеялся я. И в благодарность тихонько спел им на ходу гимн Каспро.

— Ты поешь гораздо хуже, чем некоторые другие люди, — дипломатично заметила моя маленькая спутница.

— Я знаю. Тогда спой ты.

И Меле запела нежным, дрожащим голоском любовную песню, которую наверняка слышала в доме Барны. А я вспоминал ее красавицу сестру и думал о том, что и Меле тоже вскоре станет настоящей красавицей. И вдруг поймал себя на том, что прошу богов: «Пощадите ее! Пусть она не будет такой же красивой, как Ирад!» Но я тут же прогнал эту позорную мысль, мысль раба, и твердо сказал себе: я должен научиться мыслить, как свободный человек!