«Утрись!» — Он ногой подвинул к ней остатки трусиков. И ничего — утерлась. И потом не стала поднимать никакого шума — и он был уверен в том, что превратился для нее в господина, повелителя, властного над ее жизнью, а она безропотно приняла статус рабыни…

В тот же день, вечером, дошла очередь и до дебилоподобных подростков. Возвращаясь домой, он не заскочил торопливо в подъезд, как делал это раньше, а, остановившись у дверей и резко повернувшись к плюющейся шайке, ткнул пальцем в грудь самого наглого и мордатого — словно намереваясь пробить тому ребра и продырявить сердце. «Слышь, ты, кусок дерьма, — обратился он к оторопевшему акселерату, — если будешь еще здесь харкать, я эти плевки твоим хлебальником вытру. — Обвел взглядом онемевшую шайку и добавил: — И вашими тоже».

И эти волчата, так же, как и босс, и секретутка, каким-то древним, полустертым инстинктом уловили исходящую от него смертельную угрозу. Увидели его — иного, способного на все.

И перенесли свои вечерние сборища у подъезда подальше, на территорию детского сада, обрамленного железобетонными коробками многоэтажек.

Жизнь его круто изменилась. Появилась в ней некая насыщенность, отточенность, завершенность, словно карандашный рисунок на бумаге превратился в горельеф… нет, в скульптуру, изваянную подлинным мастером. Плоский набросок зауряда преобразился в того, петергофского, Самсона из рекламы пива «Балтика», голыми руками раздирающего пасть льву.

Приходя домой, он победоносно подмигивал отражению — и отражение понимающе подмигивало в ответ.

Он не знал, как идут дела у отражения, там, за зеркалом, — да и не интересовали его эти дела. Он жил собой и для себя — и был доволен этой своей новой жизнью.

…Но все чаще и чаще чудилось ему, что руки его покрыты кровью… чужой кровью…

Он подолгу намыливал их, тер губкой — но странное ощущение не исчезало. Ладони были липкими, ладони были мокрыми, и на всем, к чему они прикасались, оставались кровавые пятна. Он знал, что, кроме него, никто не видит этих пятен, но они — были.

Потому что когда он ложился спать, в городе совершались убийства. Жестокие, непонятные убийства, с вырыванием сердца жертвы — в ночном парке, на берегу реки, в кривых окраинных переулках. Он читал газеты, он смотрел телевизор, он слушал разговоры — и знал, что именно его руки творят эти бессмысленные зверства. Творит именно он, хотя, просыпаясь, не помнит об этом.

А руки — помнили.

И где бы он ни находился — с рук его постоянно стекала тягучая чужая кровь.

— Хватит! — сказал он отражению. — Уймись! — но отражение притворилось, что не слышит его.