— Я вижу химер, — откликается второй. — Большеголовых, с насмешкой в глазах, но не могу подойти к ним! Сегодня, рано утром, мне было видение. Эрнак сан Тенн, сидящий в саду, с головой как у бога…

Он несколько раз ударяет себя по лицу и голове.

— Пыль и гиацинты в библиотеке моего отца… Пыль и гиацинты — вот наследие, которым я горжусь!

Как ни странно, это унылое перечисление утешает его — по крайней мере так кажется. Некоторое время он носится кругами по щиколотку в грязи. Его шея изогнута, лицо перекошено, словно у человека, пережившего апоплексический Удар, В конце концов он присоединяется к первому — тот все это время сидел и устало наблюдал за ним, — и они очень неловко поднимают женщину: один за ноги, другой за плечи. Тем временем их пукающий проводник поддразнивает их — а может, и пугает: он говорит на языке, которого на Земле никто и никогда прежде не слышал. Он предостерегающе машет им жирной рукой, и им приходится следовать за ним — правда, еще медленнее, чем прежде. Они скатываются по склону длинного низкого хребта, переползают овраги, промытые в торфе, и мелкие водоемчики, которые не заметишь, пока не угодишь в них. Они смотрят только себе под ноги и на женщину, которая болтается между ними, как ветхий гамак…

А теперь представьте, что можете смотреть только в одну сторону и не двигаетесь с места. Представьте, что путешественники — или беженцы, — двигаясь слева направо, почти покинули зону вашего обзора. Темнеет. Они взбираются на горный хребет. Мы видим только их полные недоумения лица, которые на таком расстоянии кажутся крошечными и серыми. Они видят только город, что раскинулся у их ног. Он похож на затонувший сад, где когда-то вели раскопки… И все затягивает туманом — крупинчатым, мрачным, пахнущим лимонами.

Тронный зал в Вирикониуме. Прошло три, а может, и четыре дня после гибели Толстой Мэм Эттейлы — холодных дней, которые можно только коротать. Три часа пополудни, и ночь уже приближается, растекаясь по продуваемым насквозь переходам, где старые машины бормочут что-то и выпускают тонкие световые вуали.

Метвет Ниан… Девять стальных колец, холодных и серых, блестят на ее тонких худых пальцах. Она кутается в плащ из белого меха с пряжкой из янтаря, оправленного в железо, и потягивает шоколад из серой фарфоровой чашки. Такой фарфор — большая редкость. Глаза у нее лиловые и кажутся бездонными.

Целлар-птицетворец сидит рядом, чуть подавшись вперед. Его лицо с огромным носом, похожим на клюв, и впалыми щеками кажется неживым в тусклом свете, падающем из стрельчатых окон под потолком. Их шепот будит эхо в холодном воздухе.