— Ну что ты, викарий! — убеждали они его. — Ты же приличный человек!

Они натыкались на стены. Они бросились на ворота и принялись отчаянно дергать их, но створки даже не шелохнулись. Они носились кругами, по их пунцовым физиономиям тек пот, глаза вылезали из орбит, они разевали рты, точно рыбы на берегу, но с их губ срывался лишь жалкий испуганный писк. По какой-то причине — Эшлим так и не смог себе это объяснить — их трусость только распаляла его и прибавляла сил. Он продолжал гонять близнецов с какой-то странной яростью, смешанной с отвращением и болезненным возбуждением, пока голова не пошла кругом. Тогда он понял, что смущен и напуган не меньше, чем они.

И тут Мэйти, пошатнувшись в полумраке, налетел на брата, с недоуменным визгом шарахнулся прочь и налетел на нож.

— Ох, — выдохнул он. — Больно-то как.

Он опустил глаза и посмотрел на свой живот. Простая, недоверчивая улыбка мелькнула на его широком одутловатом лице, а потом оно вдруг оплыло, точно было нарисовано на мешке, из которого вытряхнули все содержимое. «Братец» мягко всхлипнул, словно только сейчас до него дошел весь смысл происходящего. Он опустился на колени, не сводя с Эшлима глаз, полных недоумения и страха, потом взял окровавленную руку портретиста, сжал в ладонях и начал баюкать. Но тут по его телу пробежала дрожь. Внезапно он пукнул, нарушив мертвую тревожную тишину, которая опустилась на лестницу Соляной подати.

— Сделай нам пирожок, Финчер! — прошептал он, потом упал ничком и затих.

Охваченный неистовым предвкушением чего-то непонятного, Эшлим еще толком не осознал, что сделал. Он знал только одно: дело надо довести до конца.

— Быстрее! — приказал он уцелевшему брагу. — Теперь ты принимаешь правление!

Он с такой силой стиснул рукоятку ножа, что все его тело выше пояса свело судорогой.

— Зачем вы сотворили все это с нами? Говори, или я тебя тоже убью!

Гог выпрямился, внезапно исполнившись достоинства.

— Жители города сами в ответе за свой город, — сказал он. — Если бы вы просто спросили себя, что с ним случилось, все было бы хорошо. Можно было бы вылечить Одсли Кинг. Искусство снова стало бы искусством. Низкий Город дал бы волю своей силе, а Высокий Город — освободился от рабства посредственности.

Он мрачно икнул.

— Теперь мой брат лежит мертвый на этой лестнице, так что лечите себя сами.

Он нагнулся и начал собирать бутылки, которые предусмотрительно поставил на землю.

Эшлима охватило отвращение. Он хотел ответить, но не находил слов.

— Значит, она умрет несмотря ни на что? — прошептал он, и затем, в слабой попытке снова взять верх, выкрикнул: — Ты сказал мне слишком мало!