Сказано было ясно и недвусмысленно. Решать надо прямо сейчас и здесь…

Но баронесса в это время выудила из складок пошитого не по столичной, а по здешней моде платья отнюдь не игрушечный стилет — а уж в роду Кейросов владение оружием почиталось непременным — и в задумчивости легонько царапнула себя по руке. Некоторое время рассматривала набухающие алые бусинки, постепенно собирающиеся в полоску. Поиграла стилетом в своей кисти, позволяя ему порхать меж пальцев куда более ловко, чем мы орудуем ложкой.

— Супруг мой, я поддержу твоё решение, каким бы оно ни было. Видят боги, я и мой род Бласко всё отдавал за возможность создать наше — наше государство. Но продать жизни дочери и внучек? Решай сам, Кейрос. Только — если ты решишь неправильно… придётся тебе, мой дон, искать себе новую супругу.

«Да уж — донья Эсти клинком по своему сердцу не промахнётся» — от осознания этой горькой истины, вещаемой устами стройной, немолодой уже женщины, у графа Вальдеса на висках выступила испарина.

Барон Кейрос понемногу приходил в себя. Но тем не менее расхаживал по зале туда-сюда, не будучи в мучительных сомнениях решиться на что-либо. Пнул сапогом ни в чём не повинное кресло — да так, что подломилась ножка. Миг-другой безумным от ярости и горя взором он буравил нелепо перекособочившийся предмет мебели — а затем выхватил неизменно обретающуюся при нём шпагу. И не успокоился до тех пор, пока не изрубил изделие в груду золочёных деревянных щепок и лоскуты бархата да набивки.

Граф и ухом не повёл — сам пару раз в ярости давал работу своим поставщикам мебели, бывало… Чуть потерев висок, занывший от со звоном бухающего в голову сердца, он вновь откинулся на спинку.

— Можно, конечно, сделать вид, что нам ничего не известно. И не примкнуть ни к одной стороне. Положиться на провидение — что будет, то будет.

Барон едва не изломал в ярости клинок гномьей выделки шпаги.

— Бросить свою дочь и троих крошек на произвол слепой судьбы? — от голоса его содрогнулись в ужасе безмолвно свисающие свергу стяги и штандарты.

— Не спеши, мой супруг — пусть граф договорит, — рассудительно ответствовала баронесса Эстефания, обняв своего мужа. И тот, сверкнув глазами, замер, выжидательно поглядывая на сидящего в глубине трона старого вельможу. Тот набрался решимости и заговорил безжизненным голосом.

— Мой внук, ваша дочь, да и зять ваш — они не из тех, кого просто так можно обидеть или перехитрить. Если докажут, что младая поросль чего-то стоит… быть посему. Если окажутся слабы — что ж, на всё воля богов.

И это оказалось последнее, что произнесли сухие, упрямо сжавшиеся губы графа и'Вальдеса. Старый вельможа неспешно снял с себя увенчанную зубцами графскую корону, повесил на резной завиток трона — и молча, простоволосый, подошёл к своим замершим в центре залы друзьям.