Северянин прислушался к своим ощущениям. Несомненно, он лежал на ложе из настеленных в несколько слоев шкур, накрытый вместо одеяла такой же шкурой. В следующий миг ноздри его тревожно затрепетали: в воздухе чувствовался тонкий аромат трав, смешанный с запахом сгоравшего в очаге смолистого дерева. Конан прислушался. Где-то рядом уютно потрескивал огонь, и больше не раздавалось ни единого звука, но киммериец понял главное: где бы он ни находился, он был не дома.

Конан осторожно, словно от этого зависела его жизнь, открыл глаза. Высоко над головой тонул в густом полумраке сводчатый, по-видимому, каменный потолок, который в редких вспышках пламени очага вдруг начинал искриться, словно его покрывал густой слой инея. Однако, судя по жаре, ни о каком инее не могло быть и речи. Правую стену также скрывала темнота. Левая, рядом с которой он лежал, представляла собой грубо обтесанный кусок скалы, будто варвар находился в пещере.

— Долго же ты спал…

Низкий, бархатистый, с едва заметной хрипотцой голос неожиданно для него самого заставил Конана вздрогнуть. Притворяться спящим дальше не имело смысла.

— Кто ты? — задал он первый пришедший на ум вопрос, но ответом ему была тишина, и лишь когда киммериец собрался вновь напомнить неизвестной о себе, она наконец заговорила вновь.

— Ты все-таки забыл меня! — На сей раз в голосе прозвучали нотки горечи.— Пожалуй, в наказание стоило бы превратить тебя в камень… И не знай я, что все вы, мужчины, таковы…

— Деркэто…— едва слышно прошептал Конан.

Он резко сел, отбросив шкуру, которая взвилась темным облаком и мгновенно скрылась во тьме.

— Все-таки помнишь! — усмехнулась невидимая собеседница, и Конан понял, что смеется она над собой.

— Да разве мог я забыть тебя? — воскликнул он, удивляясь собственным словам, но все же добавил: — После того, что между нами было, что ты сделала для меня!

— Хотелось бы верить, что ты не лжешь… Впрочем,— повторила богиня,— все вы, мужчины, одинаковы. С глаз долой — из сердца вон!

Настроение Конана странным образом изменилось, хотя сам он еще и не осознал этого. Услышав ее горький упрек, он мгновенно забыл о ночном кошмаре и порожденной им тревоге. Ему вдруг стало стыдно, он неожиданно почувствовал, что виноват перед ней. И это тоже было странно. Король Аквилонии никогда не отличался склонностью к самокопанию. Он всегда считал себя во всем правым, и ничто до сих пор не могло поколебать его уверенности в этом.

— Но я…— начал было он, но богиня не дала ему договорить.

— Об этом поговорим позднее, а пока забудь! — приказала Деркэто. Конан не привык, чтобы с ним разговаривали таким тоном, но что-то в ее голосе заставило киммерийца не возражать.— Сейчас есть дела поважнее. Твой сон,— закончила она, и северянин мгновенно позабыл об обиде.