Смысл латинского термина был вполне ясен – «человек убивающий». Заменивший человека разумного – хомо сапиенс. Насколько близко к сердцу принимать данный эпитет, Эндер мог решить и позже.

Ройо вышел.

Поскольку дверь отсутствовала, а они порой повышали голос, Эндер не знал, что и в какой степени могли подслушать другие. Впрочем, вскоре ему предстояло это выяснить – как и то, на чьей стороне остальные. Возможно, если бы и в самом деле встал вопрос о выборах, жители колонии возмутились бы и пошли против Министерства по делам колоний, диктующего им свою волю с расстояния в сотни световых лет, вместо того чтобы проголосовать за здоровье генофонда своих потомков. Ройо и Клара могли завоевать всеобщую симпатию – или ничью вообще. Эндер не мог этого знать, да его это и не особо интересовало.

Поднявшись на ноги, он на мгновение положил ладонь на голову Клары, а потом оставил ее одну, давая выплакаться и решить, какими чувствами – а может, даже голосом разума – руководствоваться в дальнейшем. Вероятно, даже Ройо, остыв, мог бы более рационально оценивать их ситуацию.

«Не прикончит ли кто-нибудь меня до того, как я успею в соответствии с законом потребовать стерилизации или депортации Клары и Ройо?» – подумал Эндер. Ему уже приходилось иметь дело с врагами, намеревавшимися его убить. Но это всегда случалось на почве соперничества или в драке. И до сих пор врагами всегда были другие дети. Старше и сильнее его, но дети.

«Я, хомо мортифер, убивал всех, кто пытался убить меня, – размышлял Эндер. – Но не в этот раз. Если кто-то решит, что меня стоит убить из-за того, что я настаиваю на исполнении разумного, хоть и вмешивающегося в чужую жизнь закона, – я умру. Самый надежный способ уйти в отставку с поста губернатора.

Хотя при чем тут мое собственное выживание? У меня есть определенная власть над их жизнями, но их будущее и нынешнее счастье полностью остается в их руках. Не будь даже генетического закона для колоний, перед ними все равно возникла бы та же дилемма: давать ли жизнь детям, которые в любом возрасте могут оказаться обречены на мучительную смерть от бессонницы, или, еще хуже, смотреть, как от нее умирают уже их дети? Что сделало бы их более несчастными: никогда не иметь собственных детей или иметь детей, которые могут умереть такой ужасной смертью?

Вопросы размножения всегда считались интимными, – продолжал размышлять Эндер. – Но теперь мы слишком много знаем о наших генах. Передача смертельных генетических заболеваний – преступление против общества, а не вопрос личного выбора. Закон прав. У каждого есть возможность жить счастливо, не нарушая закона. Может, это и не совсем та жизнь, какой им бы хотелось, но мало кому удается жить в соответствии со своими желаниями.