* * *

Квим, нахохлившись, сидел на табурете в кабинете епископа.

– Эстеву, – спокойно продолжал епископ, – через несколько минут здесь начнется совещание, но я все же хотел бы поговорить с тобой.

– Тут не о чем разговаривать, – ответил Квим. – Вы предупреждали нас – и это случилось. Он дьявол.

– Эстеву, мы немного поговорим, а потом ты отправишься домой и ляжешь спать.

– Никогда туда больше не вернусь.

– Наш Господь принимал пищу и с худшими грешниками, чем твоя мать. И прощал их. Разве ты лучше Его?

– Ни одна из прелюбодеек, которым он давал прощение, не была Его матерью.

– В мире лишь одна Святая Дева.

– Значит, вы на его стороне? Значит, Церковь уступает этот мир Говорящим от Имени Мертвых? Может, разрушим собор, а из камней построим амфитеатр, где станем клеветать на наших мертвых, прежде чем положить их в землю?

– Я твой епископ, Эстеву, служитель Господа на этой планете, и ты будешь говорить со мной с почтением, которое следует отдавать моему сану.

Квим встал. Молча. Ярость кипела в нем.

– Я полагаю, было бы лучше для всех, если бы Голос не стал говорить все это на людях. Некоторые вещи лучше сообщать в более спокойной, приватной обстановке, чтобы присутствие посторонних не мешало справиться с шоком. Для этого и нужна исповедальня – чтобы оградить человека, сражающегося со своим грехом, от стыда публичного признания. Но будь честен, Эстеву, Голос рассказал много странного, но он не лгал. Нет?

– Э-э…

– Теперь, Эстевано, давай подумаем. До нынешнего дня ты любил мать?

– Да.

– И она, мать, которую ты любил, уже была виновна в прелюбодеянии, уже совершила его?

– Десять тысяч раз.

– Подозреваю, она была не столь сладострастна. Но ты сказал мне, что любил ее, хотя она и согрешила. Но разве она изменилась за сегодня? Разве стала более грешной? Или это ты изменился?

– То, чем она была вчера, – ложь.