– Глаголы в сослагательном наклонении часто страдают от недостатка воли, – Стерх погрустнел. – А в нашей работе безволие – это приговор.

– Николай Валерьевич, – от постоянных временных повторов у Сашки кружилась голова, – вы можете ему помочь? Сейчас? Пусть он сдаст хотя бы этот зачет? Хотя бы этот?

– Глагол в сослагательном наклонении – возможность, – Стерх расстегнул пальто, на темный паркет упали капли талой воды. – Иногда блестящая. Но чаще всего – утраченная возможность, Саша. Я хотел вам раньше сказать, но все как-то… не хотелось вас расстраивать.

* * *

Стерх ушел. Сашка проводила его взглядом.

Она уже знала, что будет делать. До последней подробности; наверное, розовый телефон на шее удержал бы ее. Но – Фарит Коженников забрал у нее телефон, тем самым развязав руки.

Она перевернула лист наполовину исписанной общей тетради. И следующий чистый лист. Белое поле.

Вот где была ошибка. Действие заключалось, конечно, не в сдаче зачета; действие было куда менее явным, прерывистым, пунктирным… Дробным и одновременно тягучим. И это не называлось любовью, нет; для этого действия был свой глагол, свой знак, свое обозначение.

Только бы выдержал карандаш.

* * *

Сейчас. Тогда.

Утром, в половине восьмого, Сашка выглянула в окно – и увидела Егора, сидящего прямо на крыльце между каменными львами.

Он был такой же неподвижный и белый, как скульптуры. На его плечах двумя белыми горками лежал снег.

– Ты чего?! – Сашка распахнула дверь, поземка лизнула ее домашние тапочки с меховой оторочкой…

Впервые в жизни она шагнула так далеко в прошлое. Несколько часов. Ей было страшновато.

Она впустила Егора в квартиру. Открыла дверцу камина, положила на угли скомканную старую газету:

– Сейчас мы все сделаем. Не бойся.

Положила поверх газеты пару сухих поленьев. Чиркнула спичкой:

– Сейчас мы согреемся… Подожди.