– Если ты скажешь, что я романтичная дура, то я тебя убью, Кей Дач, – сказала Рашель.

Дач покачал головой:

– Мне было очень хорошо. Спасибо тебе.

– Дач, если мы спасемся…

– Ладно.

Он погладил Рашель по щеке, и она прижалась к нему еще теснее, хотя казалось, что это невозможно.

– Возьми меня снова, Кей.

– Не надо.

Рашель только улыбнулась, и он вновь склонился над ней, но она выбралась, оказавшись сверху, она знала все, ничего не умея, и Кей мог только догадываться, как она оставалась девочкой до шестнадцати лет в таурийском эдеме и со своей страстностью. Но это быстро стало неважным, абсолютно неважным, чем-то забытым, как Империя и «Линия Грез»…

– Я от тебя вся мокрая, – сказала она потом. – И ты тоже. Иди в душ.

Он сходил в душ и вернулся очень быстро, но Рашель уже сидела на кровати, завернувшись в черную простыню, и огонек в лампе едва дрожал.

– Теперь я, – сказала она просто. – А когда вернусь, ты уже будешь на полпути домой. Ладно? У меня контрольная на первом уроке.

Дач кивнул и посмотрел вслед, как мелькнул закутанный силуэт в проеме двери, а потом за стеной зашумела вода, и он оделся, привычно быстро и тихо.

Спускаться по стене не хотелось, он просто спрыгнул – земля ударила по ногам неожиданно сильно, и пришлось завалиться на бок, гася толчок.

– Не ушиблись?

Кей повернулся к веранде – там тлел огонек сигареты и угадывалась сидящая тень.

– Нет. Добрый вечер.

– Доброе утро. Будете взлетать – не включайте форсаж. У моей жены очень чуткий сон.

– У вас, вероятно, тоже. Но я не на флаере.

Дач повернулся и пошел сквозь сад. Где-то рядом, все время рядом, пела цикада – бесконечно и неуловимо, словно ниоткуда.