Вилли вообще больше никогда никто не бил.

Свое оружие он носил в сумке с книгами, так чтобы торчал заостренный конец, как напоминание и предостережение всем, кто захочет его обидеть. Никто и не хотел. Отныне все еще больше сторонились Вилли, у него сложилась репутация неуравновешенного ребенка, агрессивного и непредсказуемого, и это вполне его устраивало. Можно сказать — он даже был счастлив. Почти всегда… По крайней мере до той поры, пока отец не выдумал новый способ воспитания в нем мужества.

Ко всем прочим своим недостаткам Вилли еще и боялся темноты.

Отец долгое время не догадывался об этом, потому что никогда не заходил к сыну в комнату перед сном, и Вилли сам не относился к своему страху серьезно. Он просто просил маму оставлять ему зажженный ночник. С ночником ему было не страшно. Ну, почти…

Когда отец узнал о ночнике, он снова впал в бешенство, расколотил фонарь об пол, в очередной раз назвал Вилли трусом и ничтожеством и запретил маме оставлять в его комнате свет.

Мама не сопротивлялась. Она вообще очень редко вмешивалась во взаимоотношения Вилли с отцом. Скажем прямо, она не вмешивалась никогда. Она не хотела ничего знать, не хотела понапрасну расстраиваться, вероятно полагая, что ничего не может изменить. Эта женщина действительно была странной, слишком тихой, слишком незаметной. Всегда одетая в длинное темно-серое очень строгое платье, она походила на призрак. Или просто на тень. Она плыла по течению, как маленькая рыбка — столь маленькая и прозрачная рыбка, что у нее даже не было причин прятаться и оглядываться по сторонам, не страшно, что кто-нибудь съест, ее просто не заметят.

Мама никогда не работала, она проводила дни за домашними хлопотами, вязала свитера, готовила обеды и стирала рубашки — Вилли каждый день ходил в школу в свежей — а еще она читала, читала, читала. Читала все подряд, что только попадалось ей под руку, и потом вечерами рассказывала сыну странные и жутковатые истории, где всегда была она, и не было ни Вилли, ни отца, как никогда не было и маленького полинявшего домика за зеленым забором, и унылого городишки, а были замки, рыцари, войны, и что-то еще темное, зловещее, страшное и притягательное, — совершенно непонятное.

Вилли всегда терпеливо слушал мамины истории, они не нравились ему, каждый раз оставляя в душе какой-то осадок неизбывной тоски, от которой хотелось плакать. Вилли было жаль маму, и было страшно ее совершенно пустых, устремленных куда-то вглубь себя, огромных темных глаз.

«Только бы она не ушла навсегда! — молился Вилли про себя, — Пусть она вернется! Пусть она только вернется! Если она так и останется там — я, наверное, умру».