— «И еще я думаю вот о чем, — говорит он и на этот раз начинает наизусть декламировать строки из моих записей. Он прижался затылком к стене, закрыл глаза и продолжает нашептывать: — Я думаю об этом постоянно. На что это было бы похоже, если бы я решила убить себя. Потому что я этого не могу себе представить, я не вижу разницы, я не могу до конца понять, живу я сейчас или уже нет. Вот поэтому я сижу здесь, и это происходит каждый день».

Я не могу сойти с места, я замерла. Я не в силах двинуться ни вперед, ни назад. Я боюсь проснуться и понять, что все это происходит наяву. Я чувствую себя так, словно еще немного — и я умру от смущения, от этого вторжения в мою личную жизнь. Мне хочется бежать, бежать, бежать и снова бежать.

— «Беги, говорю я себе». — Уорнер снова принимается читать мои записи.

— Прошу тебя, — начинаю я молящим голосом. — Прошу, остановись…

Он смотрит на меня, причем так, будто в состоянии увидеть меня насквозь, как будто ему хочется, чтобы я тоже увидела его всего. Потом он опускает взгляд, прокашливается и снова читает мой дневник.

— «Беги, говорю я себе. Беги, пока не откажут легкие, пока ветер не изорвет в клочья твою одежду, пока ты не превратишься в размытое пятно и не сольешься с дорогой.

Беги, Джульетта, беги быстрее, беги, пока не сломаются все твои кости, пока не треснут ноги, пока не кончатся мышцы и не замолчит сердце, потому что оно у тебя такое большое, ему тесно в груди, а ты бежишь уже очень долго и очень быстро.

Беги-беги-беги, пока не перестанешь слышать топот их ног за собой. Беги, пока они не бросят свои биты, а их крики не растворятся в воздухе. Беги, раскрыв глаза и закрыв рот, пока перед глазами не польется потоком река. Беги, Джульетта.

Беги, пока не упадешь замертво.

Но сделай так, чтобы сердце твое остановилось прежде, чем они настигнут тебя. Прежде, чем они коснутся тебя.

Беги, — сказала я».

Мне приходится сжимать кулаки до боли в суставах, я сжимаю зубы так, что они начинают ныть, я пытаюсь оттолкнуть от себя эти воспоминания, я не хочу ничего этого больше помнить. Я не хочу даже думать об этом. Я не хочу думать ни о чем, что я писала на этих страницах, о том, что теперь Уорнеру стало известно обо мне, о чем теперь думает он сам. Я с трудом представляю себе, насколько одинокой, жалкой и отчаявшейся я кажусь ему теперь. И я не понимаю, почему это для меня так важно.

— А ты знаешь, — говорит он, захлопывая мой дневник и кладя его на ладонь. Он будто защищает эту книжечку и теперь не сводит с нее глаз. — Я не мог заснуть несколько ночей подряд после того, как прочитал эту запись. Мне очень хотелось узнать, кто эти люди, преследующие тебя на улице, от кого ты так мечтала убежать. Я хотел отыскать их, — тихо продолжает он, — мне хотелось оторвать у них конечности одну за другой. Я был готов убить их так, что было бы страшно даже слушать.