– Вот они, ваши монашеские хитрости! – с презрением в голосе сказал Ларош-Боассо. – Но дав клятву, мадемуазель де Баржак не сказала о том, что протестант не может претендовать на ее руку. Речь шла только о том, что это должен быть человек благородного сословия, и только. Я спросил ее, могу ли я рискнуть, и она ответила, что я имею такие же права, что и прочие. Не так ли, Кристина?

Графиня молчала.

– Говорите, дочь моя, – сказал епископ. – Я обладаю достаточной властью в церкви, чтобы снять с ваших плеч бремя этого тяжкого обета… Вы будете счастливы с тем, кого любите!

– Все было так, как говорит барон, – тихо произнесла Кристина. – Я дала слово и его сдержу. В моей семье честность считалась главной добродетелью, а счастье… Счастье – небольшая плата за сохранение достоинства.

Мертвое молчание наступило после этих слов.

– Черт возьми! – вскричал наконец Ларош-Боассо, глядя на свою будущую жену. – Мне достанется чертовски гордая женщина! Наслаждайтесь вашим титулом и вашим богатством, кузен Варина, у меня будет сокровище получше. Ничего не скажешь, я весьма вовремя убил жеводанского зверя!

– К несчастью, вы еще не убили его, любезный барон! – произнес сзади насмешливый голос.

Два человека только что тихо вошли в гостиную, незамеченные никем. Один был поверенный барона, другой – старый егерь Леонса.

Это заявление настолько удивило собравшихся, что никто даже не возмутился из-за столь бесцеремонного вторжения. Барон, вспыхнув от гнева, тут же бросился к Легри.

– Что тебе надо? – спросил он дрожащим от ярости голосом. – Как ты смел явиться сюда?

– Я пришел потому, – ответил Легри громко и не пугаясь гнева своего патрона, – что, с вашего позволения, вы не убили жеводанского зверя, и я поспешил предупредить недоразумение или опрометчивый поступок.

– Как ты… ты, который вчера видел сам, что я всадил пулю в сердце этого проклятого зверя… как ты можешь опровергать… – Ларош-Боассо задыхался от гнева.

– Спросите у этого человека, – сказал Легри спокойно. – Ну что, Дени, – обратился он к егерю, который, не обращая ни малейшего внимания на присутствие важных господ, принялся рассматривать волчью голову и лапу, – что скажешь? Это жеводанский зверь?

– Нет, сударь, – решительно произнес Дени. – Я уверен, что этот, несомненно, очень могучий и сильный волк все-таки не тот, которого называют жеводанским зверем.

Собравшиеся переглянулись. На лицах застыло недоумение. Те, кому надо бы радоваться, боялись, что эта радость окажется преждевременной, а потому предпочли послушать дальнейшую речь егеря.