– Мне тоже, – ответила я, вспомнив чувство неловкости, которое мучило меня, когда я гостила в Нью-Йорке. Похоже, причина крылась не в полированной неудобной мебели, и даже не в том, что я не простила отца, который сбежал от нас с мамой. Полагаю, Минди заметила главное, чего здесь не хватает: нет места, где можно спрятаться и исчезнуть.

Я провела пальцами по рукавам папиных пиджаков, старясь определить на ощупь шелк, твид и лен. Но безрезультатно: загробный мир приглушал цвета, запахи и текстуры. Пожалуй, деньги немного значат, когда ты умер. Даже лучшие костюмы в итоге оказываются серыми и некрасивыми.

– Я рада, что ты меня сюда взяла, – сказала Минди. – Мои родители не любили города. Мне никогда раньше не доводилось видеть небоскреб.

– Тогда давай я покажу тебе настоящий, – встрепенулась я. – Мы дойдем до Крайслер-билдинг за полчаса. Он в пять раз выше, клянусь.

– Правда?

– И намного красивее. На нем есть статуи горгулий!

Я собралась покинуть шкаф, но спустя мгновение до моих ушей донесся еле слышный шепот: невнятные слова из глубин шкафа.

Я замерла.

– Ты слышала?

– Ты о чем? – спросила Минди.

Я вгляделась в темноту, прислушиваясь в течение пяти медленных вдохов.

– Вроде ничего, – тревожно ответила я и повернулась к закрытой двери: та показалась мне очень плотной.

Я протянула руку и коснулась ее. Дерево было твердым и непроницаемым.

– Приехали! – вырвалось у меня.

Минди вцепилась в меня.

– Что случилось?

Я вытаращила глаза. Снаружи дверь выглядела ничтожной, но изнутри шкафа она оказывала ощутимое давление на психику. И как мне вообще удалось себя убедить, что усилием воли можно избавиться от материальных объектов?

По спине побежал холодок клаустрофобии – напоминание о том, как я чувствовала себя в шкафах в детстве.

– Все нормально…

Из угла опять донесся невнятный шепот.