Мука сия тебе, бывый обаяник, в назидание и поучение. Дабы не смел ты на дыбе в тайной канцелярии предать, лживо оговорить кого из твоих знакомцев и конфидентов по разговорцам политицким. Предательство и доношение суть бесчестье и мерзость во все времена у всех народов мирских.

Подобным чревосечением на дальних Ниппонских островах сгубившие честь воины, яко именуемые самураи, живота себя лишают, издыхая в муках и зловонии блевотном… Гной яси и кал яси тела тварные в нутре своем…

Облегчи телесные страдания сиречь мнимую ниппонскую сэппуку бесчестного грешника, Павлуша. Зрю в ясности: он кое-чего осознал и тягостью положения своего проникся…

Команда старшего по чину и званию была моментально принята к исполнению. Даже с виду очень холодный голубой луч, вырвавшийся из перстня рыцаря-неофита Павла, проникновенно и прочно заморозил распахнутые настежь внутренности колдуна до заиндевелого состояния. Тем не менее благоухания и полной антисептики в закрытом помещении не получилось.

«Патер ностер! запашок как на мясохладобойне. Зато мухи, мухи-то на кишках утихомирились и заледенели», — дал собственный довольно предвзятый комментарий происходящему у него в ощущениях рыцарь Филипп.

— У потомков, замерзелых в говенном материализме, в свойстве забывать о былых пороках, телесных да тварных, — тем временем вновь обратился к назидательным увещеваниям рыцарь Михаил, сообразно ритуалу очищения и экзорцизма. — Тебя будут не говном, а добром поминать люди, иже безвинну жертву гнусного временщика Бирона.

Ан страдания твои плотския, Артемий Петрович, и потуги политицкие въяве токмо видимость бездуховная. О душе тебе след озаботиться, о духовном миропонимании вечного, а не прожекты малограмотные кропать, бесов честолюбия тешить.

Сие к слову ритуальному. Нынь инда поздненько. Соглядатаи и вестовщики генералишки Ушакова у твоего забора, у ворот ошиваются, шарятся, топчутся, слонов слоняют, караула ждут из Измайловского полка, каб тебя под белы руки да на цугундер, на пытошный промысел.

Укрепися духом, Артемий Петрович. О бессмертии души размысли, о жизни вечной и нетленной в чаянии века будущего.

Дозволяю ответствовать мне, боярин Волынский! — легким манием руки рыцарь Михаил освободил колдуна от уз безмолвия.

— Кончай меня поскорее, архонт византийский! Ты, князь Курбский, не архангел, душу не вынешь. Что тебе до моей души, каковой, быть может, и нет?

Ни буква твоего ритуала не убивает, ни дух не животворит, но мой дух есть жизнь, а жизнь есть тело. Ибо кто может сказать, что жизнь, дух и тело — это три, а не одно? Ибо кто видел дух без тела? Или кто видел тело без жизни, но с душой? И потому три есть одно, но одно не есть три.