Сколь могла судить доктор Есилевич, чудовищное хирургическое вмешательство осуществлялось без какой-либо местной анестезии, проходило болезненно, мучительно и превесьма компетентно.

Как она ни старалась прервать кошмар, давая себе раз за разом команду проснуться, у нее это никак не получалось.

Над обездвиженным телом, практически не покладая рук и скальпелей, трудилась, работала бригада хирургов, одетых в белые с черным рясы доминиканских монахов. Возглавляла шайку вивисекторов известная доктор Триконич. Под ее началом грамотно действовали бывший муж и сын Маргариты Есилевич. В роли операционной медсестры выступала хорошо ей знакомая голая и сверхмускулистая девица левитатор с окольцованной вульвой. Когда-то эту белобрысую хотела на работу взять, но та стервь отказалась.

Чтобы отвлечься от страшной невыносимой боли, Маргарита изо всех сил, с остервенением пыталась вспомнить, как же, — «… мать-перемать, суки… стебаные… живьем режут», — зовут эту чрезмерно атлетическую мышь белую, летучую.

— Виктория!!! В п… твою мать! — исступленно заорала под утро Маргарита Григорьевна, наконец проснувшись. Вскочила, сна ни в одном глазу, вся в холодном мыльном поту и без промедления устроила личный гинекологический досмотр. Выяснилось: внутренняя поверхность бедер и вульва истерты до болезненной красноты.

Губы искусаны и распухли. Руки трясутся, колени дрожат… «Грудь еще в понедельник гвоздями продырявили, гондоны… стебаные…»

— П… писец подкрался незаметно, то есть невроз, маразм и климакс вместе пришли, — выразилась по-врачебному без эвфемизмов доктор Есилевич, поставив диагноз. — Как по писаному, в детство впала старуха, всю ночь, будто целка не… нестебаная мастурбировала.

Помимо воли немедля пришел на ум недавний сон, в состоянии бодрствования нисколько не потерявший впечатляющей яркости невротических воспоминаний о семи часах сплошного кошмара и непрекращающихся мучений. Не меньше тех, какие ей наяву причинили реальные инквизиторы из тайного общества «Псов Господних».

— Ой, мамочки, что за наваждение! — по-бабьи взвыла доктор Есилевич, пальцы скрестила, сплюнула, дунула суеверно. Но агностического самообладания и профессионализма не утратила.

— Делирий и аменция… Лечиться тебе, мать, и лечиться от всего, чего только можно и нельзя… Хватит орать! Так и шизофреничкой станешь.

Она и под душем не прекращала вспоминать, как ласково и вкрадчиво ее увещевали доминиканские монахи-вивисекторы — прежний муженек Джанфранко и сынок Марио. Уговаривали они дражайшую супругу и обожаемую мамочку покрепче забыть о преступном умышлении осквернять старые погребения и новые могилы. Не надо, разупокоивать-де мертвецов, родная. Не то худо будет, кошмарно и очень больно. Еще больней, чем всю гинекологию с корнями вырезать без общего наркоза.