Ламия улыбалась в ответ, но вся ее поза говорила «нет», а когда дама попыталась вручить ей листовки, Ламия их не приняла.
Триш опять поддела доской планку, подергала, но рычаг был слишком короток. Она навалилась на доску всем весом. Та сорвалась, и Триш опять отлетела к стене. Руку пронзила острая боль, и Триш, не удержавшись, вскрикнула. Взявшись за доску, она попыталась высвободить ее, но та застряла намертво.
Дама с крайне разочарованным видом шла обратно к машине.
– Нет! – закричала Триш. – Нет! – Она заколотила по доскам. – Эй! – орала она. –
Ламия покосилась в ее сторону – она явно напряглась, – но дама, казалось, ничего не слышала. Парень, обогнув машину, сел на свое место. В руках он все еще держал таппервейровский пластиковый контейнер.
–
Все посмотрели в ее сторону.
–
Женщина смотрела на Триш с недоуменным выражением на лице, и поэтому не заметила, как Ламия вынула из рукава нож. Ламия вспорола женщине шею, сбоку, где вены. В воздухе закружились листовки; она упала на капот, зажимая шею, из которой фонтаном била кровь.
Триш было видно лицо мальчика, какими огромными стали у него глаза. Нашарив ручку, он распахнул дверцу и практически вывалился из машины. Поднялся на ноги и на мгновение застыл – видимо, он колебался, то ли помочь даме, то ли бежать. А потом он увидел двух мальчиков, которые вышли из-за дуба.
–
Демоны выдали ему свои фирменные улыбочки, те, где зубов не сосчитать, и прыгнули на него. Один погрузил зубы парнишке в пах. А когда того согнуло пополам, второй вцепился ему в шею, мгновенно разорвав горло.
Триш отвернулась, соскользнула на пол. Заплакала, закрыв руками лицо. И вдруг ее пронзила острая боль. Она стиснула руками живот. Несколько минут спустя боль повторилась. Потом опять, и опять. Это ребенок, она знала это. Время пришло.
– О, Господи, – сказала она. – Господи, Боже мой.