После ужина, когда отец мыл посуду, она натаскала ведрами воду из насоса в прихожей. Они сложили в мешок косточки кроликов, жир разлили по банкам, а шкурки развесили. Нико была благодарна за эти чисто механические действия, во время которых не нужно было думать.
– Средство для мытья посуды почти закончилось, – сообщил папа.
– Скоро у нас День доставки. – Нико бросила косточку Гарри, который потом убежал в свое логово под лестницей. Там он, довольный, грызя кость, просидит час или дольше.
– Знаешь, о чем я подумал? – Намыв тарелки, отец принялся раскладывать их на полотенце на стойке. – О нашем первом доме, в Уэст-Лон. Помнишь, ты еще хотела собаку? Управдом не разрешал держать питомцев, и ты контрабандой пронесла того малыша… Кто же это был? Терьер. Правда, он громко тявкал, и скоро о нем прознал весь дом.
– Пап?
Отчасти Нико, конечно же, хотела дать ему договорить, подыграть: да, мол, я помню, – но сделать этого она не могла. В глазах отца застыли ужас и понимание. Даже не грусть или смятение, но взгляд человека, вошедшего в дом и заставшего семью на дне ямы.
– Все хорошо.
– Нико. Боже мой, дорогая, прости.
– Брось, все нормально. – Она забрала у него полотенце и хотела уже обнять, но тут они услышали налетевший издалека низкий гул.
Замерли.
С недомытой тарелки капала вода.
В печи потрескивали дрова.
Гарри вернулся в кухню: в зубах кость, уши торчком.
– Не могу понять, сюда они летят или нет, – прошептала Нико.
Папа приложил палец к губам, глядя на заколоченное окно над мойкой.
– Так, ладно, – произнес он, вскинув руку. – Идем.
– Пап.
Гул зазвучал отчетливее, ближе, и спорить Нико не стала. Она взяла папу за руку, и вместе они спустились в подвал.