Наконец Квентин покинул мостик.

– Давайте отправимся куда-нибудь еще. Вероятно, есть и другие планеты, где еще не угасла надежда.

Некоторые говорят, что лучше царствовать в аду, чем подчиняться на небесах. Это позиция пораженца. Я намерен править и царствовать везде, а не только в преисподней.

Наступало время перемен – они и без того слишком долго ждали своего часа. Без сомнения, они оказались самыми терпеливыми во всей вселенной, но девятнадцать лет – это слишком большой срок.

Агамемнон в своем исполинском боевом корпусе взгромоздился на вершину обдуваемого всеми ветрами ледника Хессры. С неба летел колючий снег, дул пронизывающий холодный ветер, гулявший по всей неровной ледовой террасе. Надо льдом нависало багровое небо Хессры. Свет над планетоидом был таким же тусклым, как перспективы титанов – до Великой Чистки.

Юнона следовала за своим возлюбленным. Ее громадный ходильный корпус дышал силой и дерзким вызовом. Членистые шарнирные конечности поднимались и опускались, приводимые в действие мощными долговечными двигателями. Так как титаны жили уже очень долго, они начали терять чувство цели, дни приходили и уходили, и с каждым из этих дней нарастала возможность опоздать.

Агамемнон и его возлюбленная стояли рядом на вершине ледника, нечувствительные к ужасному холоду Хессры. Наполовину погребенные под снегом и льдом бывшие башни когиторов символизировали утраченное величие и славу. Эти строения напомнили Агамемнону о безвкусных гробницах, мавзолеях и мемориалах, которые строили для него и по его приказам рабы Земли.

– Ты – повелитель всего сущего, любовь моя, – сказала Юнона.

Он не понял, подшучивает ли она над ним или действительно восхищается его маленькой победой.

– Это жалкая планетка. В конце концов, ты же сама видишь, что теперь нам нечего терять. Лига празднует победу – она уничтожила Омниуса везде, за исключением Коррина, где он прячется, ощетинившись всем своим оружием.

– Так же, как мы прячемся здесь?

– Нам нет больше нужды нигде прятаться. – Мощной металлической ногой Агамемнон выбил во льду глубокий кратер. – Что теперь может нас остановить?

Если бы мышление могло издавать звуки, то в емкости мозга Агамемнона сейчас гремел бы гром. Он стыдился того, что позволил раствориться в пустоте своим былым мечтам. Вероятно, ему следовало умереть, как и многим бывшим товарищам по заговору. Спустя девять десятилетий после начала мятежа против мыслящих машин, он и горстка его кимеков практически ничего не добились, и прячутся здесь, как крысы в норе.