Глава 20

Глава 20

В густой и буквально обволакивающей тишине темного мира скрежет моих подошв по брусчатке прозвучал глухо. Да и вообще ощущение, что слышу звуки вокруг словно сквозь вату. Как все привычно и знакомо.

Ну привет, темный мир — внимательно осмотрелся я по сторонам, замерев.

Никого.

И ничего.

Ни столбов Тьмы, ни фигур безвозвратно одержимых. Только темные очертания домов, нависающих над улицами площади, низкое небо, привычная мглистая серость вокруг. Весь окружающий мир привычно темно-серый — и земля, и окружающие здания, и небо.

Только лишь белые стены Политехнического музея, так похожего на огромный русский терем, немного разгоняют привычную серую мглу. Но именно Политехнический музей и выглядит здесь и сейчас самым отталкивающим зданием — по его белым стенам змеятся черные, влажные лианы. Очень это похоже на то, как бугрятся на бледном лице одержимого черные вены, когда приходится касаться Тьмы — пришла мне вдруг на ум аналогия сравнения.

Продолжая постоянно оглядываться по сторонам, я медленно прошелся по площади. Место одновременно знакомое — я здесь, на Лубянской площади, был в прошлой жизни неоднократно; знакомое, но одновременно и чужое.

Такое волнующе-знакомое с малых лет здание Детского мира отсутствует, а широкий проезд Новой и дальше Старой площади разделяет вдоль, на две неровные части, крепостная, без шуток, стена. Совсем как в городах Старой Европы, когда в центре видишь остатки старых укреплений. Эта стена меня и смущала — в моем мире такой точно не было.

Если бы не узнаваемый Политехнический музей, я и не узнал бы место, где нахожусь. Помогла архивная память: восстановив перед взором картинки собственных воспоминаний и осколков знаний о новом мире, я понял, что в здесь сохранилась стена Китай-города, в моем мире отсутствующая. И Китайгородский проезд, здесь называющийся Китайский, в этом мире так и пролегает начинаясь от самой Лубянской площади, вместе с ограждающей его сохранившейся стеной.

Внимательно осматриваясь, и держась подальше от Политехнического музея, двигаясь ближе к чистой от влажных змеящихся лиан крепостной стене, я двинулся по проезду Новой площади. Но пройдя не больше полусотни метров, приостановился, не в силах понять, что мне не нравится.

В картине окружающего мира (пусть это и темный мир отражения) присутствовала какая-то неправильность. Что-то меня задевало, какая-то деталь — зудящая как комариный писк. Более минуты мне потребовалось понять, что именно меня тревожит. И все оказалось донельзя просто — осознав себя в привязке к месту, я не замечал привычной высотки на Котельнической набережной. Отсюда, с широкой улицы Новой площади в старом мире, она видна прекрасно, и именно на эту высотку я несколько раз ориентировался во время прогулок по Лубянке и Таганке.