В зале резкой волной обрушились аплодисменты, и кто-то кричал «браво!». Алик облегченно вздохнул и утёр мокрые глаза. Вот так концерт! Ну и чудеса! По окончанию сего действа, кое для Алика стало собранием многообразных и едва воспринимаемых человеческим ухом звуков, мальчик разыскал в фойе друзей, с которыми пришёл. Они с жаром обсуждали всё услышанное:

– Миш, а как тебе пассажи из «Летней ночи» того саксофониста? Разве не шедевр?

– Да вообще, брат! И это его, из других штук «Порги и Бесс», закачаешься, какая интерпретация!

«Боже, я попал в среду сумасшедших!» – ужаснулся про себя Алик, испуганно рассматривая лица своих друзей.

– Ал, дружище, ну ты-то заценил, конечно, саксофониста? Мы ж из-за тебя сюда пришли, маэстро! Вот это класс! – обратились к нему вдруг.

Алик часто заморгал и лишь смог выдавить из себя:

– Да я в шоке, ребят…

– Вот и мы, в таком приятном культурном шоке, братишка! Спасибище тебе! – снова обратились к нему друзья.

«Так это ещё и я их сюда притащил! Боже мой!» – ахнул про себя Алик и посмотрел на свои ладони. Они были сплошь в мозолях, но пальцы и сами руки были длинными, тонкими, не знавшими грубой работы. Значит, здесь он музыкант, да ещё и со странными вкусами!

А дальше всё развивалось так стремительно, что Алик снова не успел ничего сказать или сделать. Из толпы вдруг вынырнула бабушка и на глазах его изумленных друзей принялась трясти Алика и ругать на чём свет стоит. Затем всё растаяло, и через розовый, мерцающий свет мальчик снова оказался в своей комнате, в постели, с целиком загипсованной ногой. Рядом стояла встревоженная бабушка и толкала его в плечо.

– Алик, мы обедать собрались, а ты спишь, как мёртвый! Я аж испугалась, добудиться тебя не могла! – то ли возмущенно, то ли испуганно воскликнула она.

– Всё хорошо, ба, заспался просто! – спокойно ответил он и слабо улыбнулся сонной улыбкой, думая про себя, что на этот раз появление бабушки во сне было ему весьма на руку. Ах, если бы она появилась ранее и потрясла того саксофониста на сцене хорошенько! А то ведь живот до сих пор болит от смеха!

Тем временем, дни проползали мимо ленивыми улитками. Они пропадали навсегда, но Алик по-прежнему был прикован к кровати, в ожидании спасительной операции. Вернее сказать, это взрослые считали её таковой, ведь когда Алик попытался возразить, а не будет ли ему хуже после этого вмешательства, все они энергично мотали головами, махали руками и начинали нервно смеяться. Мальчика забавлял этот взрослый самообман. Пожалуй, если бы не его красочные сны и видения, он бы впал в состояние самой мрачной безнадежности. Однажды во сне он был молодой, тучной женщиной, больше всего на свете мечтающей похудеть. На дворе были семидесятые годы двадцатого века, и в моду пришла худоба. Молодая женщина работала в доме моделей портнихой и ежечасно испытывала муки самоотрицания, рассматривая стройных, невесомых нимф, порхающих в её примерочной, на подиуме, повсюду. Алик во сне смотрел на свои упитанные бока, выдающуюся грудь и выступающий живот и не верил своим глазам. Ноги, точно слоновьи столбы, прочно удерживали всю монументальную конструкцию. Но было тяжко, и всякое движение или простой наклон вызывали одышку и заставляли попотеть. Алик-толстушка пыхтел, вдевая едва заметную нить в иглу швейной машинки, снимая мерки и наклоняясь за ножницами, а также поднимаясь по лестнице и спускаясь с неё, разворачивая рулоны ткани, здороваясь, шагая по мастерской, непрерывно. Но одно несомненное преимущество у толстушки всё-таки было: она могла ходить. Пусть и пыхтя, как паровоз, но двигалась она самостоятельно и занималась любимым делом, старательно что-то раскраивая, намётывая и прострачивая, весь день, совсем не уставая от своих дел. Уставала она лишь от себя самой и той массивности, которая не покидала её ни днём, ни ночью. Позади было множество изнурительных диет, спортивные тренировки и болезненный массаж.