Встав из-за стола, Элайда принялась перебирать розы, стоявшие в белых высоких вазах на белых мраморных постаментах по углам комнаты. Голубые розы, самые редкие.

Неожиданно она осознала, что держит в руках разломанный надвое стебелек. С полдюжины таких же валялось на плитах пола. В горле Элайды зародилось рычание; ей хотелось вцепиться в глотку Алвиарин. Она не в первый раз задумывалась о том, не прикончить ли наглую шантажистку, но понимала – Алвиарин наверняка приняла меры предосторожности. Вне всякого сомнения, у какой-то сестры – последней, которую могла бы заподозрить Элайда, – хранились обличающие бумаги. Пожалуй, больше всего во время отсутствия Алвиарин Элайду тревожило следующее: какая-то женщина, сочтя, как и сама Элайда, хранительницу летописей умершей, могла выступить с разоблачениями, которые неминуемо привели бы ее, Элайду, к потере палантина. Однако рано или поздно, тем или иным способом, с Алвиарин будет покончено. Как с этими розами…

– Вы не откликнулись на стук, мать, и я позволила себе войти, – послышался позади грубоватый женский голос.

Элайда, готовая дать волю гневу, резко обернулась, но при виде крепкой широколицей женщины в шали с красной каймой застыла посреди комнаты. Кровь отхлынула от ее щек.

– Хранительница сказала, что вам угодно поговорить со мной, – досадливо проворчала Сильвиана. – Насчет тайного покаяния. – Даже перед Престолом Амерлин наставница послушниц не могла скрыть недовольства. По ее мнению, только наказание могло осуществляться втайне, каяться же надлежало публично. – Она также просила меня напомнить вам… хм… но спешила и не успела сказать о чем, – фыркнув, договорила она.

Все отвлекавшее ее от попечения о послушницах и принятых Сильвиана воспринимала как пустопорожний вздор.

– Кажется, я припоминаю о чем, – тускло промолвила Элайда.

Когда Сильвиана ушла – часы Семейле отбили всего полчаса, но Элайде это время показалось вечностью, – она не созвала Совет и не потребовала лишить Алвиарин накидки, лишь памятуя о своем предвидении. И о том, что Сине непременно изобличит хранительницу летописей в измене. И конечно же, о том, что при нынешних обстоятельствах падение Алвиарин приведет и к ее падению.

Так что Элайда до Аврини а’Ройхан, Блюстительница печатей, Пламя Тар Валона, Престол Амерлин, могущественнейшая из властительниц мира, лежала ничком на кровати и рыдала в подушку, даже не решаясь надеть валявшуюся рядом сорочку. Зная, что, вернувшись, Алвиарин непременно заставит ее сидеть во время разговора. Она рыдала и молила о скорейшем падении Алвиарин.