— Алекс, прости меня, — проговорила Алина, — я дура, круглая дура. Прости меня за мой язык.

Анфиска примолкла, понимая, что сейчас её наставница пытается исправить свою оплошность. Алина сидела и молчала, бледнея на глазах и шепча одними губами:

— Что же я натворила… как я могла… зачем…

А потом Алина стала медленно оседать на пол.

— Алина, миленькая, ты чего? — чуть ли не ревела Анфиска, подхватив ведунью, не дав ей мешком упасть на пол. — Алинушка, ты чего? Ты не пугай меня. Не буду я больше. Правда, не буду. Ну, прости меня, ну Али…

Девушка запнулась на полуслове, сама свалилась на пол. Корчась от резкой боли в груди и солнечном сплетении, девушка мычала и ломала ногти о деревянный пол, как и ещё три её подруги, накрытые неожиданной и невыносимой болью.

Анфису вырвало зеленью. Стало легче. Лежа в луже блевотины, она видела, как выгибается тело её наставницы, как мечется и мычит та, которая столько времени учила её жизненной мудрости. Время от времени из тела Алины вырывался энергетический хлыст, круша то, до чего сумел дотянуться. Именно это хлесткий удар по боку молодой девушки, заставил её вскрикнуть и быстро откатиться в сторону, прячась за упавшую лавку.

Рыжеволосая ученица вдруг отчетливо поняла, что Алина умирает, и если она, Анфиса, сейчас что-то не предпримет, то ей больше некому будет дерзить и хамить.

Боль немного отпустила, превратившись просто в сильную, но терпимую.

— Где же ты ассара смогла подцепить? — задала Анфиска риторический вопрос, на четвереньках доползла до комода, где, как она знала, лежат принадлежности для ворожбы. Дрожащими руками достала три толстых свечи. Очередной удар энергохлыста пришелся по спине девушки. Неожиданная боль заставила выронить свечи на пол, а из глаз брызнули слёзы.

Анфиса упрямо собрала свечи, и, расставляя их треугольником на полу, лишь конвульсивно дергалась от ударов, после которых оставались на сарафане кровавые следы.

— Ра-а-ам-м-м, — протяжно произнесла Анфиса, направляя указательный палец на свечу и та послушно вспыхнула. Очередной удар хлыста попал в шею, вызвав пекущую боль, но молодая ведунья упрямо зажгла остальные свечи. Стянула с себя окровавленный сарафан и откинула на перевернутую лавку.

Хозяйка дома всё это время, мыча что-то нечленораздельное, каталась по полу, то сжимаясь калачиком, то выгибаясь, как тетива лука, выпуская из себя полупрозрачный хлыст.

— Батюшка, Ангел Единого. Заговори тело, младу кровь, крепче стали, крепче булату, крепче красной меди и укладу, крепче свинца, крепче камня алатыря, крепче тугого лука, каменной стрелы… — нараспев заговорила Анфиса, через боль, пританцовывая, поднимая и опуская руки, делая всё, как учила та, которая медленно и неотвратимо умирала на полу.