– А-а, вот, наконец, и ты, сестра, – сказала Меррин.

В тот же миг мне сделалось ясно, что я – вовсе не ученик палачей Севериан, каковым полагал себя до сих пор. Я, Севериан, оказался Теклой, но Теклой одного с ним роста – иными словами, лет в тринадцать-четырнадцать, и не на шутку смутившейся, только вовсе не из-за девичьего тела и не из-за мужской одежды (которой, говоря откровенно, была только рада), а оттого, что не заметила этого раньше. Еще слова Меррин показались мне деянием колдовским – ведь мы с Северианом шли сюда вместе, а она взяла да каким-то образом отодвинула его на задний план. Кумеянка же поцеловала меня в лоб, а когда поцелуй завершился, утерла с губ кровь, и, хоть не сказала ни слова, мне сделалось ясно: это знак, символ, означающий, что отныне я в каком-то смысле тоже числюсь на воинской службе.

– Засыпая, – сказала мне Меррин, – мы переходим из тока времени в вечность.

– Пробуждаясь, – шепнула и кумеянка, – мы теряем способность заглядывать за грань настоящего.

– И потому она не пробуждается никогда, – похвастала Меррин.

Мастер Мальрубий заворочался, застонал, и кумеянка, взявши с прикроватного столика графин, налила в кружку немного воды, а когда поставила графин на место, внутри него встрепенулось нечто живое. Я, отчего-то решив, будто это ундина, отпрянул назад, однако то была вовсе не ундина, а Гефор – маленький, не выше моей ладони, прижавший к стеклу серое, поросшее неопрятной щетиной лицо.

Голос его звучал тоненько, словно мышиный писк:

– Порой, выброшенные на мель фотонными бурями, водоворотами галактик, кружащими то по часовой стрелке, то против, мчащие с токами света вдоль темных путей морских, под серебром парусов, одержимых сонмами демонов зеркальных полотнищ, во множестве поднятых на мачтах по сту лиг высотой, однако ж тонких, как нити, как серебряные иглы, в ушки коих вдевают шелк звездного света, расшивая узорами звезд черный бархат, увлажненный ветрами Времени, стремящими мимо свой лёт! Кость в его зубах! Пена, легкая пена Времени, выброшенная на берега, где мореходу не спрятать уж старых костей от неугомонной, буйной вселенной! Куда же ушла она, госпожа моя, подруга моего сердца? Где скрылась – в быстрых волнах Водолея, Овна или Рыб? Ушла, ушла прочь в утлой, крохотной – сосцы крепко прижаты крышкой черного бархата – лодке, ушла, навеки покинув омытые звездами берега, пересохшие отмели пригодных для жизни миров, сама себе и корабль, и его носовая фигура, и капитан! Эй, боцман, боцман, командуй пуск! Шкотовые, поднять паруса! Она ушла от нас. Мы ушли от нее. Ныне она в прошлом, для нас неведомом, и в будущем, коего нам не увидеть. Не жалей парусов, капитан, ибо сама вселенная оставляет нас за кормой…