– Надеюсь, другие твои пациенты чувствуют себя не хуже, – словно бы невзначай, к слову, заметил я.

– Ты про того доносчика, которого вместе с тобой привезли? Ну что о нем можно сказать – пока держится… в меру возможного, – отвечал старый лекарь, отвернувшись, чтобы я не заметил страха на его лице.

Рассудив, что симпатии старика могут дать мне шанс хоть чем-нибудь да помочь Автарху, я расхвалил его познания в лекарском ремесле до небес, а напоследок вслух удивился: чего, дескать, ради столь выдающийся врач мог связаться с крамольниками?

Старик, повернувшись ко мне, сощурился, вмиг посерьезнел:

– Ради знаний. Научиться тому, чему я учусь здесь, человеку моего рода занятий больше негде.

– То есть ты учишься, поедая умерших? Да, мне довелось испытать это на себе, хотя тебе об этом, возможно, никто не сказал.

– Нет, нет. К этому-то люди ученые – особенно изучающие мое ремесло – прибегают повсюду, и обычно с куда лучшим эффектом, чем кто бы то ни было, так как мы тщательней прочих подходим к выбору объекта и ограничиваемся лишь наиболее ретентными… сиречь «памятливыми» мышечными тканями. Однако нужных мне знаний таким образом не получить, поскольку ими не обладает никто из недавно умерших, а возможно, не обладал никто из людей вообще.

Ненадолго умолкнув, он прислонился к стене и, словно обращаясь не столько ко мне, сколько к кому-то невидимому, продолжил:

– Бесплодная наука прошлых времен не привела человечество ни к чему, кроме истощения ресурсов нашей планеты и гибели населяющих оную рас. В основе ее лежало простое желание извлекать выгоду из всех видов энергии и форм материи во вселенной без оглядки на их симпатии, антипатии и вероятные судьбы. Взгляни! – С этим он ткнул пальцем в солнечный луч, падающий внутрь сквозь округлое оконце под потолком. – Вот это – свет. Ты скажешь, он не относится к живым существам, но даже не подумаешь, что он может быть чем-то большим, не меньшим! А между тем свет, не занимая места в пространстве, заполняет собой всю вселенную, питает собой все живое, однако сам черпает силы в разрушении. Мы полагаем, будто властны над ним, но что, если он попросту взращивает нас как источник пищи? Что, если все деревья в мире растут только затем, чтоб сгореть, а люди родятся, чтоб поджигать леса? Что, если наши претензии на власть над светом столь же нелепы, как претензии пшеницы на власть над нами, подготавливающими для нее почву, приглядывающими за ее… совокуплением с Урд?

– Великолепно сказано, – заметил я, – да только речь-то совсем не о том. Что побуждает тебя служить Водалу?