Мастер Палемон вскинул голову, сверкнув линзами на носу. Единственный раз за многие годы наставник предстал передо мною таким, каким был в юности.

– Но кому же еще поручить сие, если не добрым людям? Вы введены в заблуждение, Автарх! Людям скверным – вот кому доверять наше дело нельзя ни за что!

Я улыбнулся. В этот момент лицо мастера Палемона напомнило мне кое о чем, выброшенном из головы не один месяц тому назад: о том, что гильдия – моя семья, единственный мой родной дом, о том, что, не сумев обрести друзей здесь, я не найду друзей на всем белом свете.

– Между нами, мастер, – пояснил я, – мы решили, что этого не следует делать вообще.

Мастер Палемон не ответил ни словом. Судя по взгляду, он даже не слышал моих слов, прислушивался только к голосу, и недоверие на его усталом, источенном временем лице сменилось искренней радостью, словно сумрак, разогнанный отсветами огня.

– Да, – подтвердил я, – перед тобой Севериан.

Пока мастер Палемон с великим трудом приходил в себя, я подошел к двери и велел подать мне ташку, на время вверенную попечению одного из офицеров охраны, завернутую в остатки гильдийского плаща цвета сажи, ныне вылинявшего, сделавшегося попросту черным, а кое-где и истершегося до рыжины. Расстелив плащ на столе мастера Палемона, я открыл ташку и вывалил на него ее содержимое.

– Вот все, что мы принесли назад, – пояснил я.

Мастер Палемон улыбнулся – совсем как в классе, застигнув меня за какой-нибудь мелкой шалостью.

– И трон в придачу? Не откажешь ли в любезности рассказать обо всем по порядку?

Так я и сделал. Рассказ затянулся надолго, так что мои охранники не раз стучались в двери, дабы убедиться, что я жив и здоров, и, наконец, я велел принести нам обед, однако, когда от фазана остались лишь косточки, а пирожные и вино подошли к концу, разговор все еще продолжался. Тогда-то мне и пришла в голову идея, со временем воплотившаяся в сих мемуарах. Изначально я намеревался начать их со дня ухода из нашей башни, а завершить днем возвращения, но вскоре понял, что симметрию, столь ценимую многими из художников, этакая структура, конечно, обеспечит, однако без кое-каких сведений о моем отрочестве в моих приключениях никто ничего не поймет. Равным образом кое-какие нити повествования остались бы незавершенными, не дополни я повествование (как предполагаю сделать) описанием еще нескольких дней, последовавших за возвращением. Возможно, для кого-то мое сочинение станет «Золотой Книгой». Мало этого: быть может, первопричина всех моих странствий заключается лишь в заговоре библиотекарей, нуждающихся в новом орудии для пополнения своих рядов… но, может, и эти надежды чрезмерно смелы.