– Я никогда и не жил. Я просто прекращу мыслить. Разбей сосуд.

– Но ты же жив.

– Я не расту, не двигаюсь и на любые стимулы реагирую только мыслью, каковая реакцией не считается. Я не способствую приумножению ни своего рода, ни чьего-либо еще. Разбей сосуд.

– Если ты вправду неживой, я лучше поищу способ пробудить тебя к жизни.

– Вот тебе и братское сочувствие! Сама-то ты, Текла, сидя здесь, взаперти, отчего-то не стремилась пожить подольше, когда тот мальчишка принес тебе нож.

Кровь прилила к щекам, рука сама собой вскинула кверху посох черного дерева, однако удара я не нанес.

– Живой ты или мертвый, твой ум на удивление проницателен. Из всех моих составляющих Текла наиболее склонна поддаться гневу.

– Кабы ты унаследовал ее железы вместе с памятью, все вышло бы по-моему.

– Тебе и это известно. Откуда ты, слепой, так много знаешь?

– Ничтожные вибрации, создаваемые деяниями грубых умов, тревожат жидкость в этом сосуде. Я слышу твои мысли.

– А я, очевидно, слышу твои. Но отчего мне тогда не слышны еще чьи-либо?

Глядя прямо в сморщенное личико гомункула, озаренное последним лучом заходящего солнца, проникшим внутрь сквозь пыльный иллюминатор, я уже не замечал движения его губ.

– Ты, как всегда, слышишь себя самого. А слышать других не можешь, так как твой разум постоянно вопит, будто младенец, плачущий в корзине… О-о, вижу, ты это помнишь.

– Я помню, как в давние-давние времена, замерзший, проголодавшийся, лежал на спине, в окружении бурых стен, и слышал собственный крик. Да, должно быть, тогда я был младенцем, еще не выучившимся даже ползать. Ты очень, очень умен. О чем же я теперь думаю?