В результате столь резкого роста популярности Иссек Кувшинный начал вскоре не только снова продвигаться вверх по улице Богов, что само по себе было явлением редчайшим, но и делать это с большей скоростью, нежели любое другое божество из всех известных ныне в Ланкмаре. Почти каждую службу Бвадресу и Фафхрду удавалось передвинуть свой незамысловатый алтарь на несколько ярдов в сторону цитадели, поскольку волны их прихожан буквально затопляли места, занимаемые божествами с меньшей притягательной силой, а запоздавшие, но неутомимые поклонники зачастую заставляли их служить, пока небо не зарозовеет зарей, по десять-двенадцать раз (с выигрышем по нескольку ярдов) за ночь. Прошло не так много времени, и состав прихожан стал меняться. Начали появляться субъекты с кошельками, порой весьма тугими: наемные солдаты и купцы, холеные воры и чиновники средней руки, обвешанные драгоценностями куртизанки и захаживающие в трущобы аристократы, бритые философы, слегка подтрунивавшие над путаными доводами Бвадреса и несуразным символом веры Иссека, но втайне трепетавшие перед явной искренностью старца и его могучего служки-поэта, – и вместе с этими состоятельными людьми неизбежно стали появляться и неумолимые наймиты Пульга и прочих стервятников, круживших над птичьими дворами служителей культов.

Вполне естественно, что все это стало грозить Серому Мышелову серьезными осложнениями.

Пока Иссек, Бвадрес и Фафхрд оставались в пределах крика совы от Болотной заставы, беспокоиться было не о чем. По окончании службы Фафхрд обходил прихожан с протянутой рукой и получал пожертвования в виде заплесневелых корок, не слишком свежих овощей, всяческих тряпок, хвороста, кусочков угля и – крайне редко, что обычно сопровождалось восхищенными кликами, – погнутых и позеленевших медяков. Подобный вздор не представлял интереса даже для более мелких рэкетиров, чем Пульг, и Фафхрду не составляло никакого труда разобраться с тщедушными и туповатыми типами, вздумавшими поиграть в короля воров в тени Болотной заставы. Не раз Мышелов исхитрялся намекнуть Фафхрду, что лучшего положения дел не стоит и желать и что любое сколько-нибудь значительное продвижение Иссека вверх по улице Богов приведет лишь к серьезным неприятностям. Мышелов тем самым выказывал себя человеком осторожным и вдобавок весьма дальновидным. Он любил или твердо верил, что любит свое вновь достигнутое прочное положение больше себя самого. Он понимал, что поскольку поступил на службу к Пульгу совсем недавно, то находится под неусыпным наблюдением этого великого человека и любой намек на дружбу с Фафхрдом (почти все вокруг считали, что они рассорились навсегда) могут ему в случае чего зачесть. Поэтому, фланируя порой в нерабочее время по улице Богов (то есть днем, так как в Ланкмаре религиозные мистерии – дело по преимуществу ночное, творящееся при свете факелов), он никогда не обращался к Фафхрду напрямую. Однако, оказавшись как бы случайно подле северянина и будучи явно занят каким-либо личным делом или удовольствием (а быть может, и затем, чтобы втайне поглумиться над плачевным состоянием своего врага, – это была вторая линия обороны Мышелова против возможных обвинений со стороны Пульга), он, почти не разжимая губ, вел разговоры с Фафхрдом, и тот отвечал ему – если отвечал вообще – таким же манером, хотя скорее просто по рассеянности, нежели в целях конспирации.