Мне показалось тогда, что мать проговорила слово «твой» с легким нажимом. Понимаете, мне было интересно знать, кто такой Анра, и я спросила о нем у старой Береники, нашей ключницы. И та рассказала, что видела, как мать в одну ночь родила нас обоих.

В другой раз Береника рассказала, как погиб мой отец. Почти за девять месяцев до нашего рождения его нашли однажды утром прямо у нашей двери, забитого насмерть. Решили, что это дело рук портовых рабочих-египтян, занимавшихся по ночам разбоем и грабежами. Впрочем, в ту пору Тиром правили Птолемеи и разбойников никто не судил. Отец погиб ужасной смертью – его лицо было превращено камнями в месиво.

Позже старая Береника рассказала мне и о матери, заставив меня поклясться Афиной и Сетом, а также Молохом, который проглотит меня, нарушь я клятву, что буду об этом молчать. Береника поведала, что моя мать принадлежит к персидскому роду, в котором когда-то давно пять дочерей были жрицами, от рождения считавшимися женами злого персидского божества. Объятия смертных им возбранялись, они должны были проводить ночи наедине с каменным изваянием божества, которое находилось в далеком храме на полпути к краю света. В тот день матери дома не было, и старая Береника повела меня вниз, в подвальчик, располагавшийся прямо под спальней матери, где показала три шероховатых серых камня, которые торчали между кирпичами, и сказала, что они из того самого храма. Старой Беренике явно нравилось меня пугать, хотя сама она смертельно боялась моей матери.

Я, конечно, сразу же отправилась к Анре и все ему рассказала…

Змеившаяся по гребню тропа пошла круто вверх. Кони двинулись шагом: первым ехал Фафхрд, за ним – Ахура, следом – Мышелов. Морщины на лице Фафхрда разгладились, однако он оставался все время настороже, а Мышелов же выглядел просто умным мальчиком.

Ахура между тем продолжала:

– Мне трудно объяснить свои отношения с Анрой – мы были столь близки, что даже само слово «отношения» звучит грубовато. Гуляя в саду, мы любили играть в одну игру: он закрывал глаза и пытался угадать, на что я смотрю. В других играх мы, бывало, менялись ролями, но в этой – никогда.

Он изобретал все новые и новые разновидности этой игры и не хотел играть ни во что другое. Порой я забиралась по стволу оливы на черепичную крышу – Анра не умел лазить по деревьям – и часами смотрела вокруг. Потом я спускалась и рассказывала ему, что мне удалось увидеть: красильщиков, расстилающих мокрое зеленое полотно на солнце, чтобы его лучи окрасили ткань в пурпур; шествие жрецов вокруг храма Мелькарта; галеру из Пергама, на которой поднимали парус; греческого чиновника, нетерпеливо объясняющего что-то своему писцу-египтянину; двух дам – с руками, окрашенными хной, – которые посмеивались над какими-то матросами в юбочках; одинокого таинственного иудея… А брат говорил мне, что это за люди, о чем они думают и что собираются делать. Он обладал довольно своеобразным воображением: когда позже я стала выходить на улицу, как правило, выяснялось, что он прав. Кажется, в то время я думала, что он как бы разглядывал картинки, запечатлевшиеся у меня в мозгу, и видел в них больше, чем я. Мне это нравилось. Ощущение было очень приятным.