По крыльям и Пустельгу с Чеглоком и Кобчиком узнали. Над крыльями их надругались, отрезав и повесив на шеи. По крыльям меня узнают Страстогоровы люди, даже если сбрею бороду, укорочу волосы и вымажу лицо сажей.

Я бросил взгляд на снадобья, выстроенные на столе. Заживляющей мази должно хватить, перевязок тоже. Главное, чтобы у Огарька хватило мужества.

Браги пить не стал: она разжижает кровь, будет быстро течь, а я и так сегодня довольно кровил. Стерплю и без того, всё же сердце у меня соколье, что бы там ни решил Страстогор, каких бы бумажек ни написал.

Хромая сильнее обычного, вернулся Огарёк, держа перед собой ведро с угольями. Я указал на перевёрнутый таз, чтобы ставил горячее туда, не на пол дощатый, и протянул Огарьку свой самый широкий нож.

– Нагрей хорошо, чтобы лезвие раскалилось.

– Зачем?

– Рану прижгу, сказал же. Помнишь, как тебе ногу прижигал?

Огарёк вздрогнул.

– Забудешь уж.

Он сунул нож в угли и замолчал, подозрительно на меня косясь. Ладно уж, надо бы сказать сразу правду, чтобы не заупрямился в последний момент, а то и нож, и угли остынут, пока он будет думать.

– Сожжёшь мне кожу с рисунками, – сказал. – Не сокол я больше, так и крылья уже не нужны.

Огарёк едва не выронил нож из рук.

– Чего? Опять напился?

– Не пил. Пока не буду. Сделаешь?

Он закусил губу, нахмурил брови, раздумывая.

– Что я, живодёр какой?

Я раздражённо вздохнул.

– Сделаешь, как я прошу. Иначе найдут меня, если не безликие, то дружина. И если ты со мной окажешься, такой зелёный и на меченого похожий, то тебе тоже головы не сносить, в предатели запишут. Если не сделаешь – нас скорее убьют. Сделаешь – может, ещё выкрутимся, поживём.

Огарёк побледнел, будто только сейчас понял, во что вляпался, когда так жарко со мной просился. Не думал, наверное, что и опасностей, и свободы на любом пути поровну, а что тебе выпадет – решают другие, те, что правят на небесах и в перепутьях лесных дорог.

Я согнул руки в локтях и выставил так, чтобы рисунки оказались напротив лица Огарька.