Не успел я осознать, что происходит, как враги мои начали гнить, так и не поднимаясь на ноги и не приходя в себя. Кожа их сперва вспухла, потом сморщилась, стала серой и обтянула кости; кафтаны княжьей дружины истлели, сквозь них прямо из груди и животов проросли стебли и листья, ещё миг – и все дружинники, и те, что были уже мертвы, и те, с кем мне только предстояло сразиться, обернулись трухлявыми пнями или невзрачными холмами, поросшими мхами и папоротниками. Стало так тихо, что в ушах у меня зазвенело.

Я подбежал к Игнеде. Княгиня осталась собой, мхом не поросла и бревном не стала. Лежала, неловко разметав ноги, и слабо хваталась руками за живот с торчащей стрелой. Кругом всё было мокрым и багряным от её крови, а лицо и губы Игнеды стали совсем белыми, как берёзовая кора.

– Тише, тише, – глупо и бессмысленно зашептал я, приподнимая её голову. – Не говори ничего и не шевелись. Я сейчас… сейчас…

К нам подошёл Рудо и ткнулся мордой мне в плечо. Он тяжело дышал, по лапе текла кровь, но в остальном мой друг вроде бы оставался цел. И быстро потрепал его по шее и беспомощно оглянулся в поисках своего мешка: там точно была ивовая кора, лисьедухи и разные травы от… от чего? От отравления? От боли в уставших мышцах? От назойливых снов? Той травы, что выдернула бы стрелу из Игнединого тела и залечила бы такую рану, у меня точно не было.

– Оставь, соколик, – прошептала она чуть слышно. – Отцу моё тело отдай. Не хотела в Горвене умирать, так у родных стен лучше…

– Молчи, глупая. – На меня накатывал душный страх: за неё, за себя, за Огарька, которого нигде не было видно. И дружинники, сожранные чем-то лесным, пугали своей неправильностью, невозможностью, будто привиделся мне хмельной, бредовый сон. – Силы не трать. Отдохнёшь сейчас, лисьедух съешь и поедем дальше, понесу тебя, если надо будет. Я позову Смарагделя. Это не его вотчина, но он придёт. Придёт и принесёт тебе лесной водицы, ты только потерпи.

Игнеда сделала то, на что у меня самого не хватило бы отваги: она улыбнулась. Её окровавленная рука приподнялась, потянулась к моему лицу, будто хотела погладить меня по заросшей щеке, но бессильно упала. Игнеда спокойно выдохнула, да так и умерла с улыбкой на бескровных губах.

Я посидел так ещё какое-то время, баюкая мёртвую княгиню. В груди и в голове у меня сделалось так пусто, что ни единой мысли, ни единого чувства не осталось.

* * *

Огарька я нашёл под деревом – сидел, сжавшись в комок у елового ствола, и трясся, тихо рыдая. В какой-то момент, значит, храбрость всё-таки изменила ему, но это и немудрено. Вроде бы он легко отделался: кровь из рассечённой брови засохла на лице бурыми пятнами, рубаха кое-где порвалась, открывая покрытое ссадинами и синяками тело, но руки-ноги были целы. Я присел к нему и протянул руку.