— Неси одеяло, — сказал Шелк Саламандре. — Два одеяла. Немедленно!

— Я не подчиняюсь приказам каждого гребаного мясника.

— Тогда его смерть будет на твоей совести, сержант. — Шелк вынул из кармана четки. — Принеси два одеяла. И три будет не слишком много. Наверняка твои люди, наблюдающие за мятежниками, смогут поделиться ими. Три одеяла и чистую воду.

Он наклонился над раненым; четки положенным образом свисали с правой руки.

— Именем всех богов ты прощен, сын мой. Я говорю от имени Великого Паса, Божественной Ехидны, Жгучей Сциллы, Чудотворной Молпы… — Имена слетали с языка, каждое со звучным эпитетом, имена пустые или нагруженные страхом. Пас, план которого одобрил Внешний, мертв; Ехидна — чудовище. Шелк говорил и помахивал четками, и все время ему мерещился призрак — но не доктор Журавль, а тот симпатичный жестокий хэм, который считал себя советником Лемуром.

«Монарх хотел сына, который должен был стать его наследником, — сказал фальшивый Лемур. — Сцилла имела такую же сильную волю, как и сам монарх, но была женщиной. Однако отец позволил ей основать наш город и много других. Она основала и Капитул, пародию на государственную религию ее собственного витка. Королева родила монарху еще одну девочку, но та оказалась еще хуже — великолепная танцовщица и искусная музыкантша, она была подвержена приступам безумия. Мы называем ее Молпа. Третий ребенок, мальчик, оказался не лучше первых двух, потому что был слеп, с рождения. Он стал Тартаром, тем самым, которому вы поручили заботиться о себе, патера. Вы считаете, что он может видеть без света. Но правда в том, что он вообще не может видеть дневной свет. Ехидна опять забеременела и родила еще одного мальчика, здорового, который унаследовал мужское безразличие отца к физическим ощущениям остальных, но довел его почти до безумия. Сейчас мы называем его Гиераксом…»

И этот мальчик, над которым он наклонился и рисовал знаки сложения, был почти мертв. Возможно — только возможно, — он может почерпнуть из литургии утешение и даже силу. Боги, которым он молится, могут быть недостойны его — или любого другого — молитвы; но, безусловно, сама молитва может считаться чем-то, может что-то весить на некоторых весах. Так должно быть, или Виток сошел с ума.

— Внешний тоже прощает тебя, сын мой, и поэтому я говорю и от его имени. — Последний знак сложения, и все. Шелк вздохнул, содрогнулся и убрал четки.

— Другой их не говорил, — сказал ему гражданский с карабином. — Последние слова.

Шелк так долго ждал и боялся этого замечания, что сейчас испытал что-то вроде освобождения.