– Я не брошу его умирать!

Он снова опустил свой клинок, и на этот раз я начал двигаться прежде, чем закончил говорить, притворился, что целюсь в лицо, и сделал низкий выпад. Но он даже не вздрогнул, просто поймал мой клинок на свой и, наступая, чтобы сократить расстояние, с силой врезал мне по локтю. Клинок скользнул по руке, и передо мной возник Йитти, острие его сабли ласково коснулось моего горла. Я сжимал и разжимал потные пальцы.

– Последний шанс, Рах, – прошептал он. – Пожалуйста, сдайся. Даю слово, я отведу Вторых Клинков домой.

Я посмотрел ему в глаза и не нашел там ни лжи, ни гнева, только печаль и твердое обещание человека, чья честь никогда не подвергалась сомнению. Человека, исполнявшего работу целителя, несмотря на отвращение к ней, человека, никогда не вносившего разногласия, человека, чью голову я не хотел бы отрезать ни за что на свете, по любой причине, и я должен был довериться ему.

– Я пришел к тебе за помощью, – горячо прошептал я, чтобы слышал только он. – Гидеон в опасности. Кисианцы нам вовсе не друзья, как и мы не были союзниками чилтейцам.

Йитти смотрел на меня, и выражение его лица не менялось. Клинок продолжал касаться моего горла, и в шаге от смерти я мог только надеяться, что не ошибся в нем.

– Если я сдамся, ты поможешь мне? – Мои губы слиплись, будто ими давно не пользовались. – Прошу тебя.

– Нет.

Гнев ожесточил его лицо, высмеивая мои сомнения.

– Нет?

– Сколько шансов может получить человек, а, Рах? Сколько ошибок совершить? Гидеону конец. Тебе конец. Мы все идем домой, и именно это ты должен был заставить меня сделать.

Слова ранили сильнее, чем любое оружие.

– Можешь не сомневаться, что я говорил серьезно и что убью тебя. Сдавайся, Рах. Сдавайся. Мертвый ты ему не поможешь.

Холод клинка обжигал шею, и на лице Йитти не было лжи. У меня не оставалось выбора.

– Я сдаюсь.

Слова лязгнули в тишине, как тяжелые гири. Сдаться означало быть изгнанным в одиночку, но никто не знал, что делать и что говорить. Бывал ли когда-нибудь изгнанный изгнанник?

Глубокую тишину нарушали звуки умирающего города, но ни один левантиец не заговорил и не пошевелился. Первой очнулась капитан Лашак и вышла в круг.

– Рах э’Торин, ты изгоняешься из гурта Торин и из империи Левантийская Кисия. Под страхом смерти ты не можешь вернуться в наши земли до конца цикла, который проведешь, искупая свое бесчестье перед богами. Но поскольку мы уже изгнаны, я не уверена…

– Ты, проклятый говнюк.

Сетт бросился на меня, повалив нас обоих на землю. Я ударился плечом и бедром, но эта боль не могла сравниться с ударом его кулака в лицо. Перед глазами и в затылке сверкали молнии, когда он бил меня снова и снова, боль слилась в непрерывную агонию. Я не чувствовал тела, не мог ни думать, ни шевелиться, ни даже слышать, до меня доносилась лишь его ярость.