Руки Стива обнимали ее за талию, прижимая к жесткому мускулистому торсу бережно, но крепко, чтобы она не вздумала вырываться. Но ей и не хотелось. Она чувствовала его скрытую тоску и печальную ревность — и ей хотелось его утешить, дать ему то тепло, которое он заслуживает в ответ на свое неразделенное чувство. Преданность и верность, что осмеяли и отбросили, как нелепые, ненужные, не понятые, нежеланные…

Флавиан первым выбрался из бассейна, сел на бортик, свесив ноги в воду.

Вскоре следом за ним закончили и Клава с осьминогом. Стив подсадил обессиленную, но довольную суккубу, сам тоже устроился рядом, позволяя человеческой половине тела обсохнуть, а щупальцами лениво шевеля в воде.

В бассейне осталась плавать кругами только Сирена. Русалка забылась в упоении нереста, скорость же помогала ей сбросить накопившуюся в пазухах рыбьего брюха икру.

— Батюшки, сколько же в ней убирается! — подивилась и пожалела бедняжку Клава. — Как же она это всё таскала-то?

Икринки, полупрозрачные шары размером с теннисный мячик, заполнили всю емкость, паря в завихрениях течения и перемешиваясь, словно праздничное конфетти, рассыпанное горстями, или как пенопластовые снежинки в стеклянном пресс-папье.

— Она сбрасывает икру обычно раз в год, — с легкой печалью произнес Стив, поймав рукой пару икринок, подплывших к самой поверхности. — Когда становится невмоготу, она приходит ко мне.

Клава сочувствующе вздохнула. Тихонько придвинулась к молчащему инкубу, положила голову ему на плечо — утомившись просто сидеть, якобы чтобы лучше видеть продолжающийся танец одинокой русалки.

— Теперь на целую неделю я лишен собственного бассейна! — вздохнул еще горше осьминог. — Не смогу прочистить и сменить воду, пока это всё тут будет плавать. Зато потом засолю в банках — знатная выйдет закуска к пиву, деликатесная!

Клава укоризненно проворчала:

— Зачем ты так говоришь, Стёпа? Ты же любишь ее!

— Нет, а, по-твоему, я должен это всё выбросить? Слить в канализацию? — вот теперь с полной искренностью возмутился бармен. — Потому и буду ждать неделю, чтобы понять, есть ли здесь хоть одна оплодотворенная икринка! Я ж не каннибал какой, чтобы детей любимой женщины в банках засаливать. Другое дело, если вся пустая — не выбрасывать же? Лучше сам съем.

Клава так и представила, как страдающий от неразделенной любви осьминог будет жевать бутерброды с громадными, норовящими скатиться с куска хлеба икринками, и тайком плакать по жестокосердной русалке. Хрюкнув смешком, суккуба тут же чихнула. Поднялась на ноги, шлепая босыми ступнями по мокрому холодному кафелю, направилась в ванную, гнусаво пояснив: