«Прорываемся скорее! – бросил я мыслеобраз-призыв нашему безликому боссу. – Времени почти нет!»

«Знаю!» – донеслось в ответ, и мы с ним бросились к дальней стене главного грота, в направлении, откуда ощущались энергетические пульсации Альфы.

То ли натиск врага был слишком силен и наше зрение помутилось, то ли мы слишком спешили и были невнимательны, но провал попался нам под ноги совершенно неожиданно. Мы с Посвященным оступились и покатились вниз, в темноту, под крутой уклон.

* * *

Когда Эдуард Прохоренков только колол себе кровь пророка, он думал, что все будет иначе. Что знать будущее – это хорошо и полезно. Ну, вот теперь он знает. И что, от этого легче? Да нет ничего хуже, чем все знать и ничего не мочь сделать, ничего изменить… То есть, если сложить лапки и сдаться, хуже сделать можно, а вот лучше…

Ну а чего они хотели, в самом деле? Последний бой – он трудный самый. Они встали в круг, заключив в его центр Риту с Глебом, а также Игоря. Двое последних работали по уязвимым точкам Альфы, сковывая его энергию и мешая в полную силу обрушиться на Посвященного и Художника. Хоть бы у них все получилось! Только для этого остальным нужно продержаться хоть какое-то время… Рита пыталась поддерживать отряд жизненной силой из своего неприкосновенного запаса, который она наполнила перед самым походом. Но запас этот далеко не бездонный, а здесь, на холодном необитаемом острове среди мертвых камней, пьющей жизнь неоткуда восполнять ресурсы, так что надолго ее не хватит… А остальных? Их было пятеро – четыре сувайвора и Сеятель против дюжины… нет, уже почти двух десятков полупроекций вражеских Источников. И враги будут только прибывать.

Боль, дикая, наваливающаяся медведем усталость, тошнота, темнота и муть в глазах, а также невероятное, запредельное напряжение – вот что составляло сейчас всю реальность Эдуарда, да и всех остальных, видимо, тоже. И еще полупрозрачные черноглазые твари, ставшие сейчас воплощением всего самого ненавистного в жизни. Он сжимал руку жены, черпая из любви силу не меньше, а может, и больше, чем из ненависти. Они с Алиной еще не говорили о детях, как-то по умолчанию отодвигая этот разговор на потом, «когда все более-менее успокоится». Сейчас в это верилось слабо, особенно учитывая, что видел Эдуард в своем пророческом трансе, но бился он и за этот, пусть маловероятный вариант возможного будущего, хоть и считал, что из него в любом случае вряд ли выйдет хороший отец. Бился за шанс привести еще одного человека в мир, где людей не будут называть отжившими, где можно будет строить планы больше чем на несколько часов вперед, не ходить постоянно настороже, будучи готовым в любой момент отразить нападение, и вообще – жить, а не выживать. За хороший мир. Он знал и чувствовал, что все, кто сейчас вместе с ним в кольце (ну, кроме, быть может, Сеятеля), тоже сражаются за такой мир. Если не для себя, то хотя бы для тех людей, кто еще уцелел, и, возможно, для будущих поколений.