– Подумай лучше обо всех, кого ты спасла нашей победой. К тому же Кейлус был не из тех, о ком стоит жалеть.

Ева повернула голову так резко, что Герберт почти отшатнулся:

– Он был не таким, как ты думаешь.

– Он хотел меня убить. Если ты забыла.

В словах снова зашелестели отзвуки метели.

…а ведь они говорят о Кейлусе впервые с того дня, как Еву выкрали из замка Рейолей. Герберт ничего не спрашивал о её заточении в дядином особняке. Никогда не видел Кейлуса таким, каким его видела она, – как сам Кейлус никогда не пытался смотреть на племянников другими, непредубеждёнными глазами.

– Он не знал тебя по-настоящему. Он и себя-то толком не знал. – Ева зажмурилась. Так легче было объяснить всё, что требовалось объяснить: не под взглядом знакомых глаз, с каждым словом становившимся всё более колючим. – Он… он был гений. И я была в его власти, но он не делал ничего, что бы причинило мне боль, он…

– Судя по тому, как ты его защищаешь, он делал разве что нечто весьма тебе приятное. – Ладони, лежавшие на её предплечьях, сжались так, что узкие рукава жалобно затрещала по шву. – Ну да, в отличие от меня дорогого дядю вряд ли смущало, что его новая игрушка немножко не жива. Как я мог забыть.

…а ещё до сего момента Ева не задумывалась, как Герберт должен интерпретировать то, что она сделала сегодня. Её странное – для него – отношение к человеку, державшему её в плену.

Но даже если б задумалась, предположила бы какую угодно трактовку, кроме этой.

– Подумай ещё раз, – очень, очень тихо произнесла она, открывая глаза, – что ты сейчас сказал.

Она не знала, что Герберт увидел в её лице. Пожалуй, не хотела знать.

Но тиски на её плечах ослабли.

– Прости. Я не хочу ссориться. Тем более из-за него. – Некромант примиряюще погладил её руку: большим пальцем, коротким, незаметным движением. – Я просто хочу, чтобы ты поняла – твоё стремление видеть в людях лучшее не всегда применимо. Не всегда помогает. Перестань винить себя за то, что сделала не ты, с человеком, по которому не скорбит никто, кроме тебя.

Ева слышала, как тщательно он пытается смягчить голос. Как искренне хочет помочь. Понимала, как трудно всё это даётся ему, вынужденному наблюдать, как она играет в любовь с другим, а сегодня ещё и выразила иную, неподдельную любовь – не к нему. Понимала, что ей нужно успокоиться и объяснить, что это любовь не к личности, не к телу или душе, что музыка и её создатель ни разу не тождественны. И, наверное, не пытаться доказать, что и создатель всё же был не так плох: во всяком случае, не сейчас.

Жаль только, он выбрал последние слова, которые могли бы её успокоить.