«Тебе известно то, что известно, и ты хочешь, чтобы это вышло?»

«Это всё, чего он желает. Ты знаешь сам».

«Не такой же ценой!»

Айрес ожидала увидеть ужас в его глазах. В их глазах. Конечно ожидала. И всё равно ей сделалось тоскливо. Глубоко, очень глубоко в душе она надеялась, что учёный в её зяте и жена в её сестре возобладают над родителями.

Она была готова к тому, что требовалось сделать, если этого не случится, – и сердце её болело так же, как сейчас, на закате года двух лун, пока её наследник чертил гексаграмму на трибуне, где когда-то их предок разыграл самый прекрасный спектакль в истории Керфи.

«Истинному учёному в радость расстаться с жизнью, чтобы его мечта исполнилась. Чтобы его имя осталось в веках. Первые лекари умирали, чтобы вывести те заклятия исцеления, что сейчас использует каждый деревенский маг. Первые некроманты умирали, чтобы открыть те ритуалы, на которых теперь основано величие нашей страны. Он будет первым из Тибелей, кто действительно это сделал. – Шкатулка исчезла: Айрес была единственной, кто мог призвать её. – Ты сам этого хотел. Ты сам взрастил в нём это. Он знает, что может расстаться с жизнью на той трибуне. Он к этому готов».

Она произнесла свою речь как могла мягко – и этого, конечно, было недостаточно.

«Айри, как ты можешь говорить такое?»

Она подозревала, как хочется Инлес выплюнуть совсем другое, но сестра, в конце концов, оставалась Тибель, и сдержанность у них была в крови. Вся глубина её потрясения читалась лишь в глазах цвета спелых каштанов, сейчас совершенно круглых.

«Ты чокнутая, – сказал Лин. – Ты свихнулась».

«А чего хотели для него вы? После ритуала? Любовь? Семью? Детей? – поднявшись из-за стола, Айрес подошла к окну. В другое время она напомнила бы зятю, в чьё лицо он бросает оскорбления, но сейчас он имел на это полное право. – Я единственная, кто действительно его знает. Кто знает, о чём он мечтает. Кто знает, что для него будет лучше. Такие, как он, не могут быть счастливы в простой мирской суете, не могут жить долго и счастливо – зато свет, в котором они сгорают, озаряет мир на века. – За окном стелилась площадь, усыпанная суетливыми горожанами: отсюда, из окон королевского дворца, они казались не крупнее муравьёв. – Он и без того не слишком высокого мнения о людях. Вы представляете, как невыносимо было бы взирать на всё это тому, кто видел мир глазами бога, примерившему вечность, как плащ? Спросите у него, что он предпочтёт: недолгую жизнь и вечную славу – или смерть в окружении внуков, с женой, рыдающей над его постелью, с забвением, ждущим за чертой. Если вы не знаете, каким будет ответ, – я знаю».