Пока Герберт выкидывал кота из комнаты, сглаживая горечь изгнания чесанием за ушком, Ева подползла по бархатистому покрывалу к своему краю. Лёжа поперёк кровати, коснулась Люче, сиротливо приткнувшейся между тумбочкой и деревянным изголовьем.
Она не скучала по Дару. Нисколько. Как и Кейлус, Ева так и не полюбила магию в себе. Во всяком случае, ту магию, что здесь принято было таковой называть. Снежана (в мыслях Ева всё чаще фамильярно звала её Снежкой) с Лодом (к сокращению имени колдуна за три встречи с риджийцами Ева тоже успела привыкнуть) оптимистично предполагали, что это увеличивает шансы на успешное возвращение домой: у того, другого мира отпадёт нужда чинить ей препоны, чтобы не пустить на свою территорию чуждое ему волшебство.
По Люче – Ева знала – скучать она будет.
– Пусть её не кладут на алтарь в каком-нибудь храме. И не вешают в сокровищницу как музейную реликвию, – попросила Ева, когда покрывало по соседству прогнулось. – Хочу, чтобы она осталась здесь. У тебя.
– Пока я жив, так и будет.
Поворачиваясь к нему, Ева думала, что всё, наверное, могло бы остаться так, как сейчас. Спальня, что теперь они делили вдвоём. Занятия музыкой днём, пока Герберт вершит управление Шейнскими землями (отныне не только ими). Фейр по вечерам. Ужины с Мирком и Мираной, возможность потрепать дракончика по чешуйчатой голове и почесать белое пузо Мелка. Если верить Мирку, после её выступления ценителей музыки Кейлуса заметно прибавилось, а парочка сольных концертов помогла бы закрепить результат – их Еве организовали бы без труда. В крайнем случае, она отправилась бы в Лигитрин: поступать в тамошнюю консерваторию и гулять по тем же улочкам, где когда-то Кейлус Тибель провёл счастливейший год своей жизни. Но чем больше кругов наматывали на её глазах стрелки часов, тем отчётливее Ева понимала – она не принадлежит этому миру.
Никогда не принадлежала.