– Не слышал. Но мой кристалл светился. Тридцать шесть раз за два года.

Они стояли, разделённые тягучим молчанием и двумя метрами глянцевой бежевой плитки, на которой вспыхивали весенние отблески следующего залпа «хризантем».

– Я считал, – добавил Герберт.

– И, видимо, не снимал его.

– Никогда.

– И этого тебе хватило, чтобы… чтобы сделать… это?

Хрипотца так и не ушла из её голоса, когда Герберт наконец шагнул вперёд, стирая проклятые два метра, лежавшие между ними последней чертой.

Когда его ладони легли ей на плечи, Ева вдруг поняла: к тому, что в самом ближайшем будущем ей сулил его взгляд, хрипотца придётся только кстати.

– А как же доводы «мы разругаемся через год»? Твой восхитительный характер и мой невероятно кроткий нрав?

– Исключительно кроткий, – поправил он. – Люди меняются. Иногда даже к лучшему.

– Ты хоть подумал…

– Я в жизни так много думал, что немного устал.

– Ты…

– Помолчи, будь добра.

– Но…

Фейерверки за окном затрещали, заглушив её протестующее мычание, – очень быстро сделавшее диминуэндо, чтобы модулировать в не такое уж протестующее.

– Единственный недостаток живой девушки – приказывать ей замолчать далеко не так эффективно, – сказал Герберт, отстранившись. Подхватив её за талию, легко подсадил на столешницу, где грустило тесто, которому так и не суждено было сегодня стать печеньем. – Хорошо, что есть другие методы.