Самсон не столь хорошо осознает, насколько он был близок к тому, чтобы ему откусили голову.

– Ты в порядке? – спрашивает он, осторожно касаясь меня.

Мне кажется, что ему хочется обнять меня за талию, но, строго говоря, мы еще продолжаем патрулировать, и его рука замирает на моем предплечье.

Венеуры и аптекари, прятавшиеся в ближайшем медицинском подразделении, заполняют улицу, осматривают пострадавших. Джин, аптекарь и друг, кивает на порез на моем плече:

– Если я это перевяжу, ты меня не укусишь?

Я надуваю губы и отворачиваюсь в ответ, оттягивая тунику, чтобы открыть рану.

– Черт побери! – восклицает Неризан. – И вот с этим ты продолжала сражаться, Ферн?

– Она у нас крепкая, это уж точно, – говорит Джин, изучая рану.

Я морщусь. В моем плече, глубже пореза, возникает какое-то жжение, мне хочется заорать и рвануться в сторону. Я трясу головой, чтобы прогнать это.

– Кружится голова? – спрашивает Джин.

– Нет, – отвечаю я. – Просто твой зонд вызывает странные чувства.

– Я действую как можно мягче, – говорит она с отзвуком прежнего раздражения.

– Я этого и не отрицаю.

Прикусывая губу, снова трясу головой. Я не должна превращаться в прежнюю Ферн. Не хочу стать озлобленной. Нужно держаться за ту личность, в которую я превратилась, пусть даже она с каждым днем ускользает. Я чувствую это.

– Ну вот, все заштопано, – говорит Джин, ободряюще хлопая меня по спине.

– Отлично. Я как новенькая.

Остальные бедеверы уже взбираются в седла. Нас теперь немного. Самсон, Олли, Неризан и я – вот и все остатки полка, около двух лет назад выезжавшего из ворот Тинтагеля. Мы тогда и представления не имели о том, что отражаем лишь первые из множества нападений, организованных Себастьяном Мидраутом, – атак, которые погубят наших друзей и товарищей.

– Можем мы назвать это удачным днем? – спрашивает Самсона Неризан.

– А тебе хочется? – встревает Олли.