— Хвала Господу! — выдохнул Герейнт. — Смотрите!

Опустив руку, я взглянул на алтарь. Сквозь клубы пара я увидел, как вырезанные в камне буквы наливаются золотым блеском, приобретают четкость. Изменился и сам плоский алтарный камень: он стал гладким и блестел, как полированная хрустальная грань, переливался молочным сиянием, в котором проступали серебряные прожилки и золотые крапинки.

Изображение на камне превратилось в широкую круглую золотую полосу с крестом внутри; его окружали слова. По обеим сторонам круга и креста стояли две фигуры — существа, чьи тела казались сотворенными из огня — с распростертыми крыльями, в мольбе и поклонении.

— Красиво, — пробормотал Герейнт.

— Слова, — благоговейно произнес Борс. — Что здесь написано?

— Я никогда не видел такого начертания, — сказал я.

— Как думаешь, это латынь?

— Если и латынь, то какая-то другая, не та, которой пользуются монахи. Смотри, буквы изгибаются и переплетаются друг с другом. Нет, наверное, это какой-то другой язык.

Лицо Герейнта освещал мягкий золотой свет. Он смотрел на алтарные фигуры с блаженным выражением. А потом он опустился на колени перед алтарем, и его губы зашевелились в неслышной молитве. Чистота этого простого поступка пристыдила меня, и я отвел глаза. Рядом послышался шорох. Борс присоединился к молодому воину.

Они стояли на коленях плечом к плечу, подняв руки в молитвенной позе. Если бы я мог согнуть ногу, я бы тоже присоединился к ним. Вместо этого я уцепился за свой костыль и в голос воззвал к небесам.

— Господи Иисусе, — молился я, и мой голос гулко отдавался в священном месте, — я прибегаю к Тебе нищий, и в нужде. Великое зло обитает в этом лесу, и нам не достает сил победить его. Помоги нам, Господи. Не оставь нас, не отдавай в жертву силам Зла. — Я вспомнил об оскверненном алтаре и добавил: — Святый Боже, прими наше бедное подношение водой, излитой на камень. Освяти эту часовню своим присутствием и восстанови славу имени Своего в сём месте. Аминь!

В тишине часовни мне послышался отзвук песнопения, похожего на одну из баллад Мирддина, кажется, это была «Песнь о дарах», там арфа плетет удивительную мелодию, важнее слов. Отзвук был таким тихим, что лишь пару мгновений спустя я понял: мелодия звучит не только в моей памяти. Борс и Герейнт больше не молились. Оба смотрели вверх.

Я тоже поднял глаза, потому что мне казалось, что музыка доносится с высоты. Но там не было ничего, кроме темных углублений высокой крыши. А музыка, дивная в своей простой элегантности, становилась громче, и тени растаяли, позволив резным фигуркам на потолке и стенах часовни мерцать и светиться.