— Пошли вон, Сыны Праха, — сказал ангел голосом, непреклонным, как алтарный камень. — Чаша перед вами свята. Вы оскверняете ее своим присутствием.

От стыда я не мог говорить, только смотрел на нее, ощущая всю глубину своей никчемности в ее глазах. Герейнт тоже склонил голову под тяжестью прозвучавших слов и крепко сжал руки, прижатые к груди. Борс и вовсе ушел в себя, бессильно опустив руки, с головой, опущенной на грудь.

— Неужто вы могли помыслить, что я не в состоянии защитить то, что поручено мне защищать? Слепцы! Вы все видите и ничего не понимаете. — Ее слова жгли, как огнем, а праведный гнев обращал каждое слово в разящее копье. — Не знаю, что хуже, ваше невежество или ваше высокомерие. Вы дерзаете думать, что Царю Небесному для исполнения его воли нужна помощь смертных? Что Господь Творения не в состоянии защитить свои сокровища?

Презрение в ее глазах полыхнуло пламенем, испепеляя жаром мое самоуважение, мою неуместную честь.

— О, могучие стражи, — вопросила она, — где вы были, когда враг протянул руку к вашему сокровищу? Думал ли ты защитить Чашу Христову своей немощной плотью?

Дух мой пребывал в смятении, слов не было.

— Слушайте меня, Сыны Праха! Вы держали в руках Летнее Королевство, и не удержали. Вы уничтожили единственную предоставленную вам возможность принести мир народам земли.

Гнев небесной девы невозможно было вынести. Я плакал.

— Умоляю! Я невежественный человек, это правда. Если я не смог…

— Молчать! — стены часовни содрогнулись от этого приказа ангела. Чаша Грааля возвращается в руку, даровавшую ее. Смотри на нее, Сын Праха! Смотри в последний раз, и рыдай до скончания времен, ибо в этом мире никто и никогда больше не увидит ее!

Она наклонилась, чтобы взять Святую Чашу, и я с отчаянием понял, что никто и никогда больше не познает ее исцеляющего присутствия.

Не знаю, откуда во мне взялись силы воскликнуть:

— Остановитесь!

Хранительница Грааля повернулась ко мне, в ее глазах снова вспыхнул гнев. Но я выдержал этот взгляд, выдержал бы еще тысячу раз, лишь бы ненадолго задержать ее руку.

— Простите меня, леди. Мои слова и манеры грубы, я знаю, но в моих словах нет ни грана неуважения. Просто я не умею говорить, как должно. Невыносимо думать, что Грааль уходит из мира из-за моей оплошности. Если существует на свете способ искупить мою вину, только намекните, и я с радостью отдам жизнь и все, что имею, ради искупления этого греха!

Ангел пронзила меня взглядом, но я уловил в нем и крошечную долю сочувствия. Но в словах ее сочувствием и не пахло.

— Зачем утомлять небеса презренными мольбами? Не думаешь же ты изменить предначертанное раньше, чем была создана земля, и звезды двинулись своими путями?