Прощания были недолгие. Санитарный эшелон с прицепленными к нему несколькими пассажирскими вагонами отходил по расписанию и поезд, стоя под парами, уже давал требовательные гудки. Последние раненные и покалеченные загружались в вагоны, отдавались последние команды. Проводник стал поторапливать:

— Загружайтесь, пожалуйста, не задерживайтесь. Поезд отойдет через три минуты.

Что ж, настала, значит, время прощаний. Первого я обнял Петра:

— Ну, что, Петро, удачи тебе в семейной жизни. Любви и счастья.

— Спасибо, Василий Иванович, — ответил он, заблестев увлаженными глазами. — И вам счастливого пути. Вы уж нас не забывайте, навещайте иногда.

— Если получится, — честно ответил я и, отпустив парня, аккуратно сграбастал хрупкую Ульяну. Ее живот уже был заметен. Девушка пискнула и испуганно, как бы я ее не поломал, замерла. — Сына должна родить, — подмигнул я ей и отпустил. Она озарилась улыбкой, приняв за чистую монету мое «пророчество», и ответила:

— Сын это холошо. Надо сына.

Петро вставил:

— Васькой назовем!

Следом я сдавил ладонь Пудовкина:

— Ну, Алексей Захарыч, оставляю на тебя целую газету. Мечтал ли ты об этом, когда мы с тобой на мотоцикле по Артуру куролесили?

— Мечтал, Василий Иванович.

— А помнишь, как я в воду с моста сиганул и чуть не утоп?

— Конечно помню. Хорошо мы тогда погуляли, весело.

— Вот и не забывай. Будешь потом рассказывать, как пьяный Рыбалко здесь кур давил. Только смотри, не печатай этого в газете, я для читателей всегда должен быть белым и пушистым.

Он хмыкнул:

— Ладно, не буду.

Звереву я также пожал руку. Он затряс ее, приговаривая:

— Это просто трагедия для крепости, что вы уезжаете. Правда, люди жалеют и хотят, чтобы вы здесь остались. Много добра вы сделали.

— Да, ладно, будет тебе, — отмахнулся я. — Ты-то как по службе за это время, не продвинулся?