Но мой выбор привел нас сюда».

Когда она вошла в столовую тридцать третьей палубы, силы покинули ее. Тут было приятно тепло, воздух благоухал кофе и корицей. За окнами просыпался весенним утром бульвар Сен–Жермен. Корзины с яркими цветами украшали фасады других баров и кафе, дорога блестела после освежающего ночного дождя, мимо проезжали радостно улыбающиеся велосипедисты.

Ирелла поймала в стекле свое отражение. Сгорбленные плечи, выглядящие при ее росте просто жалко; лицо несчастного, сломленного человека. Она сердито уставилась на себя:

— Соберись. Ты нужна ему.

Пищевые принтеры выдали ей парочку круассанов, и она сварила себе кофе. Колумбийский: черный, крепкий, горький. Сжав бока чашки обеими руками, она откинулась на спинку стула, полуприкрыла глаза и запела:

— Не возражаешь, если я присоединюсь?

Ирелла взвизгнула и дернулась всем телом, выплеснув кофе на стол и собственные штаны.

— Святые! Я не знала, что тут есть еще кто–то.

И не кто–то, а оне!

— Извини, не хотело тебя напугать. — Кенельм торопливо подхватило горсть салфеток и принялось промокать сырые брюки Иреллы. Стало только хуже.

— Дай сюда.

Нахмурившись, Ирелла начала нормально вытираться. Смущенное Кенельм занялось лужей на столе.

— Я никогда раньше не слышало этой песни. Теперь смутилась Ирелла:

— Она из тех времен, когда мы были еще детьми.

Ничего, сойдет и такое объяснение; ни к чему рассказывать о большой фазе музыкальной терапии в ее лечении. Стихосложение занимало разум и отвлекало от проблем, из–за которых она оказалась взаперти.

— Хорошо. — Кенельм с потерянным видом застыло у стола. Оне было в простой сине–зеленой тунике, которую по ошибке легко можно было принять за форму.

Кое–кому трудно привыкнуть к потере статуса.

Ирелла сдалась:

— Садись уж. День будет долгим.