– Подпишите.

– Нет, – ответил он. – Не подпишу. Все, что вы здесь… продемонстрировали – это, простите, ерунда.

– Ерунда? – удивился я. – Так вы считаете, что этот культурный молодой господин, который является хорошим человеком, и, кроме того, всегда может отличить черное от белого, не заслуживает поощрения? Да какое там поощрение – всего лишь сомнительная закорючка, которую вам ничего не стоит поставить.

Он подписал, хотя и изобразил явное неудовольствие.

Студент Дубров был счастлив. И мне хотелось верить, что он не воспримет сегодняшний экзамен как простое везение, чтобы в следующий раз снова понадеяться на удачу. Я думал, что отныне в нём будет жить маленькое воспоминание, вселяющее в него надежду. Надежду на то, что мир – это сияющая сказка, а не борьба за место под Солнцем. Надежду, которая угасла во мне вместе с верой в то, что затеянная мной жестокая игра когда-нибудь закончится.

Я поблагодарил экзаменатора за доставленное мне удовольствие, написал на доске:

"Фирма "Глукосервис" веников не вяжет!" и пошёл к лифтам.

Мне пора было покидать Москву, потому что в моём городе меня ждали. Завтра мне нужно было появиться на работе, а путь из Москвы займёт много часов…

Я ехал по вечерним улицам, и расположение рекламных огней вокруг, имевшее для меня примерно такой же смысл, как для астролога – натальная карта, внушало мне, что всё случившееся со мной – только начало, что меня ждёт ещё много неожиданностей.

Единственное, чего я никак не мог понять – хороший ли конец имеет вся эта история.

Мне хотелось на это надеяться, но вокруг всё плотнее сгущалась ночь…

15. И ещё раз рабочее место.

Я проснулся в водительском сиденье СААБа, стоящего на песчаной обочине дороги Москва-Серджинск. До города оставалось ещё километров двести или чуть меньше.

Наверно, вчера я, почувствовав, что могу заснуть за рулём, успел свернуть в сторону и заглушить мотор, а потом отключился, забыв обо всем на свете.

Немного болела голова.

(Почему на небе снова эти проклятые тучи?)

Я завёл СААБ и помчался к Серджинску. Было уже достаточно светло, хотя часы показывали пять утра – июнь всё-таки.

(Какой это июнь, когда кости мёрзнут?)